.RU

Киоко, двадцатилетняя японская девушка, приезжает в Нью-Йорк, чтобы встретиться с кубинцем Хосе, который двенадцать лет назад научил ее танцевать. Во времена ее



Киоко (Kyoko)



Киоко, двадцатилетняя японская девушка, приезжает в Нью-Йорк, чтобы встретиться с кубинцем Хосе, который двенадцать лет назад научил ее танцевать. Во времена ее детства он служил на военной базе США в Японии. Девушка мечтает возродить дружбу, которая была самым светлым воспоминанием ее детства, и даже не подозревает, как печально все закончится.
Было достаточно, чтобы эта девушка взглянула на вас с веселой улыбкой, и вы сразу чувствовали себя невероятно счастливым. И, наоборот, если у нее был грустный вид, то окружающим казалось, что настал конец света. Такая уж она была, эта Киоко. Литературная версия знаменитого кинофильма.




ПРОЛОГ

Монолог Киоко
Сетка из колючей проволоки.
Чуть выше человеческого роста, она тянется, насколько хватает глаз, и пробуждает воспоминания.
Мне было четыре, когда родители погибли в автомобильной катастрофе.

Дядюшка и тетушка взяли меня к себе и вырастили. В том городе, где они жили, была американская военная база. Вдоль ее колючей ограды я ходила в детский сад, потом в начальную школу.

За ограждением можно было заметить закамуфлированные военные самолеты, казармы, в которых жили американские солдаты, зеленые лужайки и звездно-полосатые знамена.

Однажды летом, когда мне было восемь, я познакомилась с Хосе.

С Хосе Фернандо Кортесом.

Он был американский солдат и танцор.

В течение нескольких месяцев он обучал меня танцам.

Он брал свой магнитофон, и мы ходили заниматься в парки или на пустыри. Прежде я никогда не слышала музыки, подобной той, что лилась с этих кассет.

Как радостно было танцевать, ритмично покачиваясь, под эти томные звуки, от которых сердце билось сильнее.

Танцуя с Хосе, я забывала обо всех своих бедах.

Такого со мной никогда прежде не случалось

Даже когда тетя покупала мне обновку, даже когда я ходила в парк аттракционов и каталась там на карусели или когда ходила с друзьями в бассейн, никогда больше я не чувствовала той огромной радости, какую испытывала от танцев с Хосе.

Я ощущала, как танец вымывает из моей души всю грязь, как она испаряется вместе с потом.

Но не подумайте, что достаточно было просто попотеть.

Все твое естество должно было следовать ритму этой странной музыки, меланхоличной и трепетной.

— Хорошенько слушай музыку! — учил меня Хосе, пальцем показывая на мои и свои уши, а потом на аппарат, из которого струились звуки.

В день, когда Хосе уезжал в Америку, я подарила ему «музыку ветра».[1]

Он дал мне свой нью-йоркский адрес и подарил пару французских балетных туфель, на которых написал мое имя.

Киоко.

Впервые в жизни я примеряла балетные туфли. Они были такими легкими, такими мягкими, что казалось, будто на ногах ничего нет

После отъезда Хосе я продолжала танцевать. Я упорно мечтала, что в один прекрасный день, достигнув нужного мастерства, буду опять танцевать с Хосе.

К моменту окончания лицея я нашла работу в ресторане быстрого питания и получила водительские права, а затем сдала экзамены, получив лицензию на вождение тягачей и фургонов, и стала водителем тяжелых грузовиков.

Мне очень нравилось за рулем, и работа, не требующая общения с людьми, меня устраивала.

Но главное — мне хотелось заработать денег на поездку в Нью-Йорк.

Той весной, когда мне исполнился 21 год, я наконец купила билет до Нью-Йорка.

Взяла на работе двухмесячный отпуск.

Меня немного беспокоила мысль о том, что Хосе мог меня забыть: мы не писали друг другу двенадцать лет, с момента его отъезда. Но я все равно поехала в Нью-Йорк.

Я хотела только увидеться с Хосе, сказать ему спасибо и потанцевать с ним, чтобы услышать, что он скажет о моих успехах.

Но путешествие получилось совсем не таким, каким я его представляла.

Из Нью-Йорка я по трассе 95 доехала до Майами и в конце путешествия оказалась в маленькой стране на Карибском море — на Кубе.

А по дороге я перезнакомилась с кучей людей.




^ I Ральф Биггс

— Солдат? Хосе был воякой? А я-то думал, что американские солдаты в основном людей убивают!
В первый раз я встретил Киоко возле своего подъезда, весной, хотя было еще для этого времени года довольно холодно. В тот день я рано закончил работу, припарковал лимузин на подземной стоянке неподалеку от дома и пошел по 11 — й улице, названивая Джоан. Мобильные телефоны — это так удобно, счета мне оплачивают на работе, и, когда я вот так иду, болтая по телефону, у меня возникает чувство принадлежности к элите, будто я, скажем, биржевой маклер. Джоан — приглянувшаяся мне официантка из бара экспрессо на 18-й улице, белая, и при этом классная девчонка. Я выпил по меньшей мере двадцать капуччино, прежде чем попросил у нее номер телефона с намерением пригласить ее как-нибудь на свидание. И сегодня был тот самый случай, сейчас или никогда: я мог распоряжаться лимузином в течение трех часов. У меня в тот день были немецкие клиенты. Все утро я возил их по центру города, но после обеда у них началась конференция или что-то еще, и они мне предоставили полную свободу. Я сказал Джоан: приглашаю тебя на обед, сейчас приеду за тобой на лимузине. И знаешь что? Мой лимузин — это не простой long streatch,[2] это super streatch.[3] Это значит, что он на семьдесят восемь сантиметров длиннее обычного лимузина, а у нас на работе есть даже super super streatch,[4] а в нем, ты не поверишь, сзади есть ванна, но на самом деле ею никто никогда не пользуется, кроме этих кретинок, которые ездят с рок-звездами, или японцев. (Я никогда не возил японцев, но мои коллеги говорили, что в смысле чаевых японцы — золотое дно.)

В общем, продолжая болтать с Джоан по телефону, я подошел к крыльцу своей парадной. Не то чтобы я особенно любил белых девушек, но эта девчонка, Джоан, было в ней что-то особенное. Как бы объяснить, естественное. Ну, она не похожа на этих странных девиц, которые в тридцать выглядят девственницами и для которых весь смысл жизни сводится к йоге, или на тех, кто прокалывает себе ноздрю или язык, — таких теперь все больше и больше. Нет, Джоан — настоящая женщина, ты чувствуешь, что от нее ниже пояса исходят вибрации, нечто, что действует конкретно на тебя. То, что она ответила мне по телефону, привело меня в состояние шока: Джоан пожелала сходить в «SPQR». Что до меня, я был там много раз, но не как клиент, а как водитель лимузина. Иными словами, доходил до дверей, не дальше. Конечно, это хороший ресторан, но дорогой. Заказываешь вино чуть лучшего качества, десерт, и нужно сразу рассчитывать долларов на двести на двоих, включая чаевые. У меня, понятно, такой суммы не было. Я подумал: ясно, она меня проверяет, сейчас не время говорить: знаешь, от итальянской кухни полнеют, может, лучше закажем что-нибудь тайское или камбоджийское с доставкой на дом, пойдем ко мне, послушаем старые диски «Филаделфия Саунд» или посмотрим телеигру, а? Я едва с ней познакомился, а в таких случаях лучше создать девчонке настроение, даже не думай врать. В общем, я сказал, что позвоню туда, закажу столик и сразу же перезвоню. Таким образом, я мог бы обойтись простым извинением: сказать, что сегодня там нет мест, например.

Возле входа в мой дом стояла девушка восточного типа. Подойдя ближе, я заметил, что она очень миленькая, но, поскольку она была азиаткой, возраст не определить. Она спросила, не живет ли в этом доме некто Хосе Кортес? В моем доме есть разные квартиры: от роскошных апартаментов с террасами за восемь тысяч долларов в месяц до комнат для прислуги за пятьсот шестьдесят долларов, но я никогда не видел у нас латиноамериканцев. Я посочувствовал девушке, спросил, не ошиблась ли она адресом. Незнакомка вытащила клочок бумаги из кармана куртки с меховым воротником и показала мне его. Она, очевидно, сама написала адрес, который этот Хосе Кортес дал ей, потому что в двух местах были орфографические ошибки; к тому же дом находился не на Манхэттене, а в Квинсе. Такое часто случается: в Квинсе и Нью-Джерси полно улиц с такими же названиями, что на Манхэттене.

— No, Baby, — сказал я ей, — твой адрес в Квинсе. Видишь букву К? Ты китаянка?

— Japanes, — ответила она мне, — а это далеко, Квинс?

— Это зависит от того, куда именно ты направляешься, но на метро тебе понадобится час-полтора.

— Спасибо, — сказала она и стала спускаться по лестнице.

— Эй, погоди, — окликнул я, не переставая думать о Джоан, лимузинах и ресторане…

Тотчас перед моим внутренним взором возникли цветные картинки: японочка едет к Хосе Кортесу на лимузине, а я ем телячьи ребрышки в «SPQR» с Джоан, запивая их кроваво-красным итальянским вином «брюнеро», или «бринеро», или как там правильно? Это были сцены из самого оптимистического на свете фильма.

Неожиданно для себя я заметил, что бегу за ней, бормоча: «Японка». Я догнал девушку, обогнал и преградил ей путь, чтобы предложить сделку.

— Постой, послушай, я шофер. — Я очень старался говорить медленно и разборчиво, без жаргонных словечек или чего позабористей. Не помню, чтобы я говорил на таком правильном английском последние лет десять.

— Эй, мисс, если тебе нужно в Квинс, то почему бы тебе не воспользоваться моими услугами? У меня есть автомобиль.

— Такси? — спросила она.

— Нет! — воскликнул я патетичным тоном мексиканского торговца, расхваливающего свой третьесортный товар. — Лимузин! Ты ездила когда-нибудь на большом черном лимузине?

Я был уверен, что нет. Она совсем не была похожа на этих кретинок, которые разъезжают в лимузинах. Я всегда говорил: кто меньше всего уважает раскатывающих в лимузинах, так это их шоферы! Бывают, конечно, исключения, но в большинстве своем клиенты нас полностью игнорируют. Не то чтобы они обращаются с нами как с собаками или роботами, нет, они нас просто не замечают, совершенно упускают из виду, что перед ними человек, со своим характером. Заметьте, точно так же они относятся к официантам, грумам или горничным.

Не могу сказать, в этом ли единственная причина, но в любом случае типы, которых я вожу в своем лимузине, никогда не казались мне симпатичными. У них есть одна общая черта— их внешний вид, они носят роскошные шмотки. Иногда, конечно, бывает, сядет в машину клиент в джинсах с протертыми коленками, но даже у него обязательно найдется в одежде какая-нибудь шикарная деталь: туфли, галстук или же колье, пояс, часы.

Стиль незнакомки, понятно, отличался от всего этого, и, если приглядеться, можно было заметить, что она впервые в Америке и даже впервые выехала за пределы Японии, но, как бы это выразить, она вписывалась в обстановку Манхэттена. У девчонки был такой вид, словно она говорила: «Я? Да я уже третий год живу в Челси, хожу на курсы современного балета, работаю в магазине экологически чистых продуктов». Такие девушки не ездят в шикарных лимузинах.

— Сколько это будет стоить? — спросила она.

Сложный вопрос: я хотел заработать достаточно денег, чтобы пригласить Джоан на обед, поэтому вынужден был соврать.

— Обычно это стоит двести долларов, но тебя я отвезу за сто восемьдесят. — Задним числом я подумал, что надо бы было сказать это более естественным тоном, но было слишком поздно.

— Что? Какая глупость! — воскликнула она от удивления, а затем повторила, чтобы проверить, не ослышалась ли: — Сто восемьдесят долларов?

Я утвердительно закивал, и тогда она сказала:

— Сожалею, у меня нет таких денег.

Японочка скользнула в сторону и стала удаляться. Я набрал в легкие воздуха. Не может быть и речи, чтобы упустить ее, подумал я и кинулся вдогонку, стараясь быть похожим на Эдди Мерфи и повторяя про себя: «Господи, дай мне силы!» Я обогнал девушку, преградил ей дорогу и затараторил:

— Погоди! Погоди минутку, ты ведь хочешь поехать в Квинс, так ведь? И как ты думаешь туда добраться? На метро? И речи быть не может! Ездить в метро опасно, особенно таким хорошеньким девушкам, как ты. На автобусе? Невозможно! Тебе придется сделать пересадок пять, пока найдешь нужный адрес. На такси? Это тоже не подходит: yellow cabs[5] не покидают Манхэттен, поняла? Я пытаюсь тебе сказать, что за то, чтобы уехать отсюда, разыскать твоего друга и снова сюда вернуться, сто восемьдесят долларов — это не так много, как может показаться. Лимузин я подгоню прямо сюда, тебе не нужно будет и шага сделать! И тебе не придется платить больше ни цента, никаких сборов или чаевых, ничего. Сто восемьдесят долларов, включая все, это неплохая сделка, поверь мне!

Кроме того, что в метро ездить опасно, все, что я говорил, было правдой. Еще недавно любой бы вам сказал, что в нью-йоркской подземке опаснее, чем в Бейруте или Никарагуа, но теперь в метро вы в большей безопасности, чем где-либо. У моих друзей есть свои теории на этот счет, но я лично считаю, что основная причина — это СПИД. С тех пор как люди стали дохнуть от СПИДа как мухи, принимающих сильные наркотики поубавилось. Я не говорю, что количество наркоманов уменьшилось потому только, что все узнали: один-единственный укол может стать причиной смерти. Одновременно девушки стали меньше заниматься уличной проституцией, благодаря чему снизилась и преступность. Это тот же принцип, о котором я как-то читал в газете: если количество машин на дороге уменьшится всего лишь на одну пятую, большинство пробок рассосется.

Девушка задумалась. Лишь позже она призналась, что остановилась в отеле на окраине города, а сюда приехала на автобусе. Когда ты впервые в Нью-Йорке, это не так-то просто. Она пропустила остановку, на которой нужно было сойти, и ей пришлось немало прошагать пешком. Она молода, это правда, и, когда приезжаешь куда-то в качестве туриста, не так уж страшно ошибиться на пару остановок и немного пройтись пешком, направляясь, скажем, в музей. Но у незнакомки была серьезная цель: если она и приехала в Нью-Йорк, так только для того, чтобы найти этого типа по имени Хосе Кортес.

— Правда не больше ста восьмидесяти долларов? — спросила она меня, минутку подумав.

Я кивнул. Дело сделано, договор был заключен с легкостью, которой могли бы позавидовать автомобильные магнаты на переговорах между США и Японией. Вот как я с ней познакомился, с Киоко. Мне нужно было срочно заработать сто восемьдесят долларов, а ей — поехать в Квинс и разыскать Хосе Кортеса, вот и все. И она вынуждена была признать, что сто восемьдесят долларов — это, в сущности, не так уж и дорого. Но, похоже, в нашей встрече была некая предопределенность, ибо в конечном итоге наши отношения стали намного более глубокими, чем мы могли предположить вначале. Но даже сегодня я не стал бы утверждать, что это было для нее благом.

Киоко пришла в восторг от моего лимузина. Я сказал, что могу показать, как все это работает: отопление, верхний люк, мини-бар, телевизор, телефон и все остальное, и был изрядно удивлен, когда девушка меня спросила, дисковые ли у меня тормоза и каков объем выхлопа. Она объяснила, что работала дальнобойщицей. Я сказал, что по виду я бы скорее принял ее за танцовщицу, и она ответила, что и танцовщица тоже. Я спрашивал себя, а японка ли она на самом деле. Я думал, что японцы все в очках, носят темные костюмы, заискивающе улыбаются, чтобы скрыть свои мысли, и постоянно кланяются. Дальнобойщица и танцовщица в одном лице — это классно. И тут я совершил серьезную ошибку, потому что, вместо того чтобы пересечь мост и ехать через жилые кварталы (хотя это сложнее, и мне не хотелось пробираться на своем «суперстрейч» по узким изогнутым улочкам), я поехал через тоннель в центре города, где немедленно попал в чудовищную пробку. Возле стоек дорожной пошлины было особенно ужасно: три минуты сорок секунд — столько уходило на то, чтобы продвинуться на один метр. Меня это злило, но я держал себя в руках. Приятно было поболтать с Киоко. Она подробно рассказала, как водители грузовиков в Японии ухитряются избежать пробок. Я не знал ни одного из тех названий городов и улиц, что произносила Киоко, ну да что там… Когда мы наконец часа через полтора приехали в Квинс, я спросил ее:

— А кто такой этот Хосе Фернандо Кортес?

— Танцор, — ответила Киоко,

Не знаю почему, но мне подумалось: что-то тут неладно. Сочетание испанского имени и профессии танцора показалось мне зловещим. В конечном итоге мои предчувствия оказались верными. Плохие предчувствия всегда оказываются верными.

Дом находился на углу, несколько в стороне от невзрачного жилого квартала в Квинсе.

Он выглядел чуть лучше, чем исправительный дом или благотворительное учреждение вроде

«Редхук» в Бруклине. Хотя трущобой его не назовешь. В Нью-Йорке и трущоб-то уже не осталось. Часть Бронкса — вот практически и все.

Во всяком случае, мало кто по своей воле стал бы жить в том месте, где я припарковал свой лимузин. Обычно средний класс как чумы боится этих кварталов, где на каждом углу находится пиццерия, обслуживающая по талонам социальной помощи безработных. Детей вокруг было мало, и это меня успокоило. В таких бедных кварталах большой черный лимузин — прекрасный объект для ненависти и мелкого хулиганства детворы. Я сам в детстве был таким же. Киоко, похоже, удивилась, что ее Хосе мог жить в таком месте. Я испытывал легкое беспокойство: обстановка не навевала мечты о счастливой встрече после долгой разлуки.

Мы вышли из машины и уже направились ко входу, когда одно из окон распахнулось и в проеме показался истощенный, странно одетый субъект. Увидев нас, он закричал: «Заходите скорее, я вас ждал». У него был зловещий вид, к тому же он оказался больным СПИДом.

— Он, должно быть, знает, в какой квартире живет Хосе, — сказала Киоко и поспешила войти в дом.

Я не хотел вмешиваться в то, что меня не касается, но все-таки предупредил Киоко. Я отлично знаю, что ВИЧ-инфекция не передается просто так, но все же сказал ей:

— Не вздумай подавать ему руку, слышишь?

На входной двери висела табличка, извещавшая о том, что в этом доме администрация Нью-Йорка по низким ценам сдает квартиры молодым творческим работникам. Дешевая акриловая табличка, покрытая флуоресцентной краской. В шелесте ветра, казалось, был слышен шепот обитателей дома: мы все творческие люди…

Худого субъекта, одетого в странное подобие японского кимоно, звали Дэвид, и он оказался художником. Комната, в которой он жил, была завалена картинами. Ни о чем нас не спросив, он сразу принялся объяснять, что прижимает бумагу к надгробным надписям на памятниках знаменитым людям; Энди Уорхолу,[6] Дженис Джоплин,[7] Джимми Хендриксу.[8] Потом натирает ее красками, чтобы надпись проступила. Затем раскрашивает, и получаются такие вот картины. Все стены его комнаты были густо завешаны полотнами с именами ушедших знаменитостей. Ни мне, ни Киоко совершенно не были интересны эти работы. Какая-то неоформленная, хаотичная энергия исходила от этих картин, и, в довершение всего, Дэвид безостановочно кашлял, что усиливало во мне тревожное чувство. Каждый его вдох прерывался кашлем, и между этими приступами кашля он торопливо говорил. Я знал, что вирус не передается ни по воздуху, ни через слюну, но все равно чувствовал дискомфорт от присутствия истощенного СПИДом больного, который беспрестанно кашлял в полуметре от моего лица.

Дэвид продолжал свой монолог. Он принял нас, меня и Киоко, за торговцев, пришедших купить его работы. Я не знаю, как выглядят скупщики картин, но, да мой взгляд, вряд ли они похожи на нас. Они наверняка не носят курток, купленных за семьдесят девять долларов.

Было очевидно, что Дэвид слегка не в себе. По одному его виду можно было понять, что вирус уже начал разрушать его мозг. Он так долго ждал появления скупщиков, что, увидев, как к дому подъезжает шикарный лимузин, он вообразил себе, что это торговцы картинами могут ездить в таких автомобилях. В конце концов, он понял, что ошибся, и его лицо приняло выражение такой грусти, что мы содрогнулись.

— Дело в том, что я болен, и если скупщики картин не появятся, то мне не на что будет покупать лекарства. Представители социального здравоохранения предлагают мне переехать в их учреждение, но если я соглашусь, то больше не смогу свободно писать, как сейчас, — объяснил он нам между двумя приступами кашля.

— Здесь должен проживать танцор по имени Хосе Фернандо Кортес, вы знакомы с ним? — спросил я его. Мне приходилось говорить очень громко, чтобы его кашель не заглушил звука моего голоса.

— В доме живут пять танцоров, — ответил он, но ни одного из них не зовут Хосе.

Четверо из них девушки, а пятый хотя и мужчина, но по национальности финн, а ни одного финна не могут звать Хосе.

— Может быть, он жил тут раньше и недавно переехал? — спросил я, но Дэвид покачал головой.

— Я уже четыре года живу здесь, и ничего не слышал ни о каком Хосе.

Когда он произносил эти слова, у него начался ужасный приступ кашля. К моему огромному удивлению, Киоко вытащила из сумки коробочку с пастилками от кашля, подошла к Дэвиду и предложила ему одну. Я чуть не остановил ее! Пастилка не может унять кашель, если легкие у человека все в дырках, однако, как это ни странно, кашель на какое-то время затих.

До сих пор не могу забыть выражение лица Киоко, с каким она подошла к Дэвиду, протягивая коробочку с пастилками. Совершенно естественное выражение для человека, который, видя страдающее существо, спешит дать ему лекарство. С тех пор я не раз вспоминал ее лицо. Я не знаю, свойственно ли это всем японцам или только Киоко, но я был поражен. Я думал, она будет разочарована, ведь Дэвид только что сказал ей, что никакого Хосе в доме нет.

Она специально приехала из самой Японии, чтобы увидеться с ним, и, если вспомнить ее собственные слова, «Хосе и его танцы спасли ее». Однако, я не знаю, как это выразить, в лице ее не было и тени печали. Ни следа того, что девушка только что пережила тяжелый удар. И не похоже было, что она собрала всю свою волю, или что она играла «на публику», или поступала так, чтобы исполнить последнюю волю своей бабушки, — нет, ничего такого. Она напоминала красивый горный ручей, который, безмятежно журча, течет с вершины в долину. Я впервые в жизни видел у человека подобное выражение лица. И до сих пор не могу его забыть, так оно меня растрогало.

— Эй, погодите минутку, я знаю, в какую студию ходят все танцоры нашего дома, вы, возможно, сумеете там узнать что-нибудь о вашем Хосе, если он танцор и жил здесь до меня.

Говоря это, Дэвид писал что-то на листочке из блокнота. Его пальцы были такие тонкие, что, казалось, сожми их немного сильнее, и они сломаются. Шариковая ручка — и та толще.

Место, о котором шла речь, находилось совсем рядом с домом Джоан, менее чем в двух кварталах от нее. Наша сделка предполагала, что за сто восемьдесят долларов я отвезу Киоко в Квинс и обратно на Манхэттен, но мне захотелось закончить путешествие у дверей танцевальной студии. Как только мы вышли от Дэвида, Киоко без единого слова устроилась на заднем сиденье и молча наблюдала пустынный пейзаж Квинса, разворачивающийся за окном.

На нее было больно смотреть. Не то чтобы девушка сильно переживала, но, как бы это сказать, у нее была сила воздействия на людей. Коллеги часто говорили, что, глядя на японцев, совершенно невозможно понять, о чем они думают, но это неправда. Во всяком случае, Киоко была совершенно другой. Мне, например, было достаточно, чтобы она взглянула на меня с веселой улыбкой, и я уже чувствовал себя невероятно счастливым, и, напротив, если казалось, что она сердится, пусть лишь одно мгновение (это случилось всего раз), у меня возникало ощущение, что я совершил по отношению к ней что-то ужасно неправильное. А когда у Киоко был грустный вид, то для окружающих это было подобно концу света.

Вдруг в той танцевальной студии, куда мы направлялись, никто никогда не слышал о Хосе, что тогда? У меня лично не было никакого желания видеть выражение лица Киоко в тот момент. Вот почему я хотел высадить ее у дверей студии и сразу же отправиться к Джоан.

Я не хотел бросать девушку, но мы договорились о поездке в оба конца. И, хотя я ее немного надул (обычный тариф — шестьдесят долларов в час), но мы попали в пробку в тоннеле, и на всю поездку ушло почти три часа. Поэтому, утешал я себя. Господь не будет слишком на меня гневаться. Как же я ошибался…

Джоан отменила нашу встречу. У ее матери случился приступ. Я не настаивал, против таких аргументов не пойдешь, но можно представить, как я был разочарован. Забавная сцена: в лимузине «суперстрейч» тридцатидвухлетний, начинающий лысеть чернокожий шофер и миниатюрная японочка двадцати одного года от роду, только что приехавшая в Нью-Йорк. Оба молчат, настолько придавленные судьбой, что потеряли всякое желание говорить о чем-либо.

Была уже ночь, когда мы наконец вернулись на Манхэттен. Мне было тяжело сделать это, но перед отелем «Челси» я сказал Киоко:

— Сожалею, но могу отвезти тебя только до студии, мне нужно поставить лимузин в гараж.

— Я понимаю, — ответила Киоко.

Она выглядела совсем маленькой, когда сидела вот так, плотно прижав друг к другу коленки и съежившись на заднем сиденье автомобиля.

Дальше все пошло еще хуже. Перед танцевальной студией был установлен пожарный гидрант, поэтому я припарковался немного в стороне. Дом Джоан был как раз напротив, и у меня возникло какое-то неприятное предчувствие. Я подумал, что не хотел бы сейчас с ней встретиться, увидеть, как она бежит в траурном одеянии и рыдает, как безумная, нет уж, благодарю. Киоко вышла из лимузина, сказала «спасибо», думая, что тут мы и расстанемся. Я сказал:

— Постой, я провожу тебя.

И она улыбнулась, обрадовавшись. Тронутый ее радостью, я почувствовал, как мои плотно сомкнутые челюсть разжимаются, и как раз в этот момент я заметил Джоан, совсем рядом. Мое дурное предчувствие, собственной персоной, стояло на противоположной стороне тротуара. Приступ эмболии у матери оказался наглой ложью. Джоан была в мини-юбке, и у нее было свидание с другим, вот так-то. С белым, естественно. Я испытал не столько досаду, сколько полное бессилие: я попался, как юнец, если бы она меня увидела, если б наши взгляды встретились, я был бы совсем раздавлен, поэтому скрылся с Киоко в тень автомобиля. Я сказал

Киоко:

— Та девушка — это Джоан.

Когда тебе очень плохо, полезно поговорить с кем-нибудь. А весело, если получится, — еще полезнее. Это одна из истин, которую я постиг еще мальчишкой.

— У меня было назначено свидание с ней на сегодняшний вечер, она соврала мне, что у ее матери приступ, и вот она с другим. Подумай, какая дрянь!

— Это твоя подружка? — спросила Киоко.

— У меня раз было с ней свидание, и знаешь, что на ней тогда было? Джинсы и кепка с надписью «Нью-Йорк», а сегодня, посмотри-ка, как она разоделась! А этот тип, нет. ты видела его машину? Фиолетовая «тойота»! В жизни не видел, чтобы у человека был такой дурной вкус.

Однако всегда нужно вовремя остановиться, когда кого-то ругаешь. Если с этим перестараться, потом чувствуешь себя подавленным. Джоан в своей мини-юбке села в фиолетовую «тойоту» и уехала вместе с дружком. Они даже поцеловались, садясь в машину. В губы. Я был опустошен. Я заметил, что снял фуражку. Снял машинально, когда прятался за машину. Форменная фуражка шофера привлекает внимание. Она похожа на головной убор летчика, полицейского или военного, но на самом деле — жалкая их копия. Я, конечно, снял фуражку бессознательно, чтобы Джоан не узнала меня, но мне самому стало от этого противно.

— Какая все-таки дрянь эта Джоан, — повторил я, повернувшись к Киоко. — Как можно так врать? В любом случае, мне такая девица не нужна, это ведь значит прямиком отправиться в ад: соврать, что у твоей матери приступ, нет, не стоит так безобразно лгать.

Направившись в сторону танцевальных курсов, Киоко сказала:

— Я бы так не смогла. Мои родители умерли, когда я была маленькой, поэтому я не смогла бы сказать такого.

Я замер. Невероятно, подумал я. Господь рассердился на меня за то, что я пытался выманить сто восемьдесят долларов у этой девочки, и он использовал Джоан, чтобы меня наказать.

— У вас есть на курсах танцор по имени Хосе Фернандо Кортес? Кортес, К. О. Р. Т. Е.С.

Девушка в приемной набрала имя на клавиатуре компьютера, а затем ответила:

— Нет. У меня в списках нет ни ученика, ни преподавателя с таким именем.

Я впервые находился в приемной танцевальных курсов, там была странная атмосфера, которая отлично подходила для Киоко. Она гораздо гармоничнее вписывалась в окружающую обстановку, чем я, родившийся и выросший в этом городе. На стенах висели афиши классических балетов, постановок Боба Фосса и фотографии известных танцоров; рассеянное, неяркое, холодное освещение немного напоминало больничное. Естественно, там не было больных, но здоровьем обстановка не дышала. Запах пота витал в воздухе. Не тот сильный запах потеющих тел, которым пропитаны залы в баскетбольных клубах или зал для занятий боксом в школе, и даже не запах здорового мужского пота на стройке, нет, это был буржуазный, утонченный запах. Естественно, что со мной это не сочеталось. Киоко, казалось, чувствовала себя абсолютно непринужденно в атмосфере школы танцев. Это не значит, что у нее был буржуазный вид, но она была танцовщицей, и ее пот явно должен был пахнуть элегантно, этот пот не должен был носить следов классовой борьбы.

Я вновь задал вопрос, но по-иному:

— Я думаю, что Хосе посещал вашу студию несколько лет назад, не сохранилось ли его имя в списках предыдущих лет?

Секретарша с длинными заостренными ногтями, покрытыми зеленым лаком, покачала головой:

— Может быть, вам обратиться к Би Джею? — предложила она, указав вглубь коридора.

— Он преподает здесь больше десяти лет и должен знать всех, кто здесь обучался. Он сейчас дает урок в студии «С», осталось всего пять минут.

Похоже, молодежь со всего света съезжается в Нью-Йорк, чтобы брать уроки танцев.

Мы с Киоко, прислонившись спинами к распахнутой двери студии «С», наблюдали окончание занятия под руководством Би Джея. Семь или восемь учеников всех цветов кожи тянулись и подпрыгивали, пот лился с них градом. Я собирался спросить Киоко, что это был за танец, но при взгляде на нее вопрос застрял у меня в горле. Она смотрела на танцоров рассеянным взором, лицо ее выражало грусть и такую усталость, которую нельзя было объяснить просто разницей во времени или тем, что девушка часов десять провела в самолете, чтобы добраться сюда. Она выглядела серьезной и настолько измотанной, что сил у нее хватало только на то, чтобы ждать, когда же закончится этот урок.

— Хосе Кортес? Я очень хорошо его помню, — сказал Би Джей, посматривая то на меня, то на Киоко и вытирая огромным полотенцем пот, проступавший по всему телу на его белой, как у восковой куклы, коже. Но вот уже пять или шесть лет, как он сюда больше не ходит. В свое время ходили слухи, будто он повредил спину, но я наверняка этого не знаю.

У Би Джея был голос исполнителя баллад.

— Значит, вы не знаете, где он может теперь находиться?

На этот вопрос он покачал головой с опечаленным видом.

— Би Джей! Би Джей! К телефону! Иди скорее! — раздался в этот момент голос с другого конца коридора, и восковая кукла — исполнитель баллад удалилась, оставив нас с Киоко одних в зале с зеркальными стенами и огромной буквой «С», нарисованной на полу.

Единственная ниточка только что резко оборвалась. Глаза Киоко наполнились слезами, и для меня это было невыносимо. Она не плакала. Именно в этот момент я понял секрет Киоко, то, что скрывалось, как тень, за очарованием ее улыбки. Даже не будучи сиротой, каждый испытывает порой печаль и одиночество. Есть люди, которые, когда у них слезы подступают к глазам, дают им вылиться, не задавая себе лишних вопросов, а есть другие, которые себе этого не позволяют. Киоко однажды поняла, что слезы ничего не меняют. Или, лучше сказать, она вынуждена была это понять. Никто на этом свете не сильнее печали и одиночества. Но, без сомнения, есть такие, кто не сдается. Они не кричат на каждом перекрестке: «Я сильнее, я не сдамся!» Нет, просто они молча сдерживают слезы. В обычное время лицо у Киоко было серьезное, в нем можно различить оттенок застывшей печали, но никогда прежде я не встречал настолько красивой азиатки.

Я окликнул ее:

— Киоко!

Она не ответила мне, просто вынула из кармана бумажник и протянула мне сто восемьдесят долларов. Три банкноты по пятьдесят, одну двадцатку и одну десятку Вот уж нашла место, чтобы расплатиться, подумал я, но девушке было все равно. Она сделала первое, что пришло на ум, чтобы сдержать слезы, чтобы они отступили.

И я вдруг сказал нечто совершенно идиотское:

— Эй, Киоко, я приглашаю тебя в итальянский ресторан, если ты не против.

Даже если бы она согласилась, то мне пришлось бы расплачиваться ее собственными деньгами, так что это была абсолютно дурацкая затея, но Киоко, уже поворачиваясь в сторону выхода, вежливо мне улыбнулась и ответила:

— No, thank you, это очень любезно с вашей стороны, но я не голодна.

Пожалуй, не много найдется людей, у которых возникнет желание пообедать в тот момент, когда погасла их последняя надежда повидаться с другом детства, с другом настолько важным, что ради этого стоит приехать сюда аж из Японии. Но, когда я смотрел на Киоко, молчать было выше моих сил, и тут я сморозил глупость не хуже первой.

— Что ты собираешься теперь делать? — спросил я ее.

— Не знаю, — ответила она, шагнув на край огромной буквы «С», нарисованной красным на полу.

Час возврата лимузина в гараж наступил четыре минуты назад, но я решил довезти ее в отель. Бесплатно, конечно же.

— Это вы ищете Хосе? — У дверей возник длинноволосый молодой человек с большой, как у женщины, грудью. — Меня зовут Марк, очень рад познакомиться. Би Джей сказал мне о вас. — Марк не был женщиной, это был парень с очень накачанной мускулатурой. И он мигом воскресил нашу надежду. Есть один человек, которого зовут Хорхе Диас, он работает гардеробщиком в отеле «Конкорд Тауэр». Он уже два года не ходит сюда заниматься, но именно от него я слышал о Хосе. Похоже, он был одним из его близких друзей, я уверен, что он вам чем-нибудь да поможет.

— Родители погибли в автомобильной катастрофе, меня воспитали дядя и тетя, у них не было детей, и они были очень добры ко мне. Я ни в чем не нуждалась, но, как бы это сказать, была одинока, вернее, думала, что одинока. Хосе танцевал со мной всего пять месяцев, а потом, возможно, забыл меня, но он мне помог, он спас меня. Это может показаться преувеличением, потому что Хосе просто учил меня танцевать, но это правда, ибо он научил меня тому, что и является самым важным в моей жизни. Хосе спас меня, потому что научил меня главному, тому, что дает силы жить дальше, что бы ни случилось, именно поэтому я всегда хотела увидеть его еще раз. Я всегда думаю об этом, о том, что я еще не поблагодарила его. — Киоко говорила по-английски не очень хорошо, путала формы прошедшего времени, но ее легко было понять, потому что она шпарила уверенно, не робея, и это было странно.

Я решил проводить ее до «Конкорд Тауэр». Гараж находился на окраине, не очень далеко от отеля. Я пропустил поворот и решил проехать по Мэдисон-сквер, чтобы показать Киоко старый дом в глубине парка. Возле входа в дом, бывший некогда гостиницей, расположилась дюжина ребятишек, от детсадовцев до подростков.

— Киоко, взгляни на этот дом. — сказал я, когда мы проезжали мимо него. Был конец апреля, с наступлением ночи на улицах Нью-Йорка становилось прохладно. Странное это было зрелище, эта кучка детей, собравшихся у входа в здание. Они ничего не делали. Некоторые из них курили сигареты, но большинство просто сидели или слонялись неподалеку от дверей. —

Это тоже своего рода сирота, — сказал я Киоко. как только дети скрылись из виду, а мы свернули за поворот. — Когда-то это была гостиница, которая почти прогорела, и город выделил деньги на приют для бездомных детишек. Многих родители просто оставляли у дверей этого дома, и я тоже жил в нем до шестнадцати лет.

— Правда? — спросила Киоко, вглядываясь в мое лицо.

Я не пытался показать, что мы с ней в одинаковом положении. Просто мне казалось, что я понимаю, о чем девушка говорила, утверждая, что Хосе помог ей, спас ее, вот что я хотел ей сказать.

— Меня спас не Хосе, меня спас Али. Мохаммед Али, слышала? Самый великий боксер, которого знала история.

Киоко не знала, кто такой Мохаммед Али. Она наклонилась ко мне, чтобы спросить: —

Это твой друг?

Мне было немного неловко оттого, что я признался ей, что был сиротой, и я врал самому себе, что якобы пытался рассмешить ее, изобразив быстрый, как молния, знаменитый прямой удар левой Мохаммеда Али. Я просто хотел скрыть свое смущение. По правде говоря, я чуть не плакал. Я представлял себе сироту Киоко, танцующую с латиноамериканцем по имени Хосе, и себя двадцать лет назад, смотрящего, не отрывая глаз, матч Али против Формана в Заире.[9] Я не хочу сказать, что люди, которые воспитывались в нормальной семье своими родителями, не могут понять таких детей, как мы, но знаю наверняка, что, взрослея, люди забывают, до какой степени они были слабы и беспомощны в детстве. В Америке невероятное количество детей брошено своими родителями, и я думаю, что если в этой благополучной стране, представляющей собой образец развитого общества, существует подобное явление, то в странах бедных или испытывающих трудности сирот должно быть еще больше. Каждый в детстве испытал это чувство чудовищной тоски, от которой сходишь с ума, просто оттого, что ты на миг потерял из виду своих родителей. Ребенок ужасно переживает, если родители заболели, тоскуют, испытывают страх, плачут или даже если они просто не в форме. И есть дети, которые в какой-то момент вынуждены понять, что их родители и вовсе исчезли, что они их никогда больше не увидят и что те никогда больше не возьмут их на руки. Даже если дети совсем малы, им приходится с этим смириться. Я очень хорошо помню момент, как это было со мной. Вывод, к которому я пришел в возрасте восьми лет, был таким: я совершенно бессилен, никто меня не любит. Я должен был принять эту мысль как отправную точку, чтобы выжить.

«Однажды мама придет за мной, это точно». Такого рода сказки — это не надежда, а иллюзия, и она становится помехой для ребенка, которому придется устраиваться самостоятельно. Дети, которые остаются жить в этой иллюзии, становятся совершенно пассивными и в самых страшных случаях впадают в слабоумие или даже умирают. Но тем из них, кто смирился с правдой жизни, становится трудно любить себя. Я не хочу сказать, что Мохаммед Али научил меня этому. Когда Али уложил Формана на ринге, специально построенном для этого случая в Киншасе, я задрожал всем телом, все мысли испарились из головы, и все, что меня до сих пор мучило, стало неважным. Это и значит быть спасенным. Спасает не тот, кто предлагает вам

Евангелие от Луки или находит работу. Танцуя с Хосе, Киоко наверняка тоже освободилась от мучивших ее мыслей. Интересно: что он делал в Японии, этот Хосе? Может, открыл там танцевальные курсы? Когда я задал этот вопрос Киоко, то она мне ответила, что Хосе там служил. Я был удивлен.

— Он был солдат? — повторил я машинально.

Кстати, в городе, где я воспитывался, тоже была американская военная база. Надо же. Я не из партии демократов, но все-таки, что касается американских солдат, я представлял их себе скорее убийцами. Их работа — убивать людей, разве нет? Во всяком случае, не обучать же маленьких девочек танцам. Это пробудило во мне интерес к этому типу, и я спрашивал себя:

какой он, этот Хосе? Однако момент расставания с Киоко приближался.

Это было нелегко. Она сказала мне: «Ральф, спасибо тебе за все, большое» — и исчезла в глубине отеля.




^ II Хорхе Диас

— Хосе — американец кубинского происхождения, ты разве не знала?
Ну и странная со мной приключилась история. До начала праздника в бальном зале на первом этаже оставалось еще два часа, и, так как мне больше нечего было делать, я надел смокинг, подготовил плечики, билеты, оперся, как обычно, о гардеробную стойку и принялся рисовать в альбоме. Дома у меня не возникает желания рисовать. Это случается со мной только на работе. Я не в восторге от работы гардеробщика. Какое-то время я лениво продолжал искать что-нибудь другое, и вот результат: я работаю здесь уже три года. В моей работе существуют две крайности: есть моменты, когда ты вертишься как белка в колесе, в другое время тебе решительно нечего делать. Вначале я раскрашивал детские «книжки-раскраски», а потом стал набрасывать ручкой в блокноте служащего отеля, теперь я хожу на работу с альбомом и цветными карандашами. Рисую людей. Ничего особенного. Когда я показал свои работыСэмюэлю, парню, который делит со мной комнату и жизнь, он сказал мне: «Неплохо».

Одним словом, в тот вечер я тоже рисовал, когда вдруг услышал женский голос, произнесший с неизвестным мне дотоле акцентом: «Execuse mе». На меня это произвело впечатление внезапно раздавшейся в глубине леса птичьей трели. Я поднял голову и увидел перед собой красивую азиатку, девушку с великолепным телом, которая интересовалась Хосе Фернандо.

Нет, правда, это было очень странно. Имя Хосе Фернандо и голос этой азиатки, подобный щебетанью птички, вызвали у меня что-то вроде головокружения, как будто меня внезапно унесло бог весть куда.

Девушка была танцовщицей. Я не знаю, какие именно танцы она танцевала, но она была танцовщицей. Это было очевидно, не нужно даже было видеть ее ноги, а только линию ее щеки и манеру шевелить пальцами рук. Возможно, я бы не обратил на это внимания, если бы сам когда-то не занимался танцами. У танцоров инстинктивная боязнь потерять равновесие. Она проявляется в их манере держаться и шевелить кончиками пальцев. И до тех пор, пока они не оставят это занятие, у них всегда впалые щеки.

— Хосе Фернандо! Сколько воспоминаний навевает это имя, у меня ощущение, будто я вернулся в прошлое, — пробормотал я, обращаясь не к этой азиатской девушке, а к автопортрету, который рисовал.

Мне показалось, что все мое тело прониклось ностальгией. Я почувствовал, что меня приятно покачивает на облаке, и как раз в этот момент пришла первая посетительница. Старуха лет шестидесяти, одинокая, с ногтями, покрытыми серебристым лаком. Я спрятал альбом с рисунками под стол. Это была одна из тех старух, которым больше нечего делать, кроме как преспокойно сесть в метро и приехать за два часа до начала праздника. У них обычно наигранно естественный и высокомерный вид, словно они хотят сказать: «Я хожу на эти праздники в четырехзвездочные гостиницы по несколько раз в неделю» (тогда как на самом деле — едва ли раз в год). По такому случаю они надевают все свои кольца и, экономя на маникюре, проводят часа два, полируя ногти и покрывая их серебристым лаком, а чаевые у них — один доллар, на все случаи жизни. По-настоящему богатые люди, которые хотят, чтобы об их мехах и кашемирах позаботились, никогда не выглядят высокомерно и никогда не дают вам доллар на чай.

— Я хотела бы узнать, как найти Хосе. — У девушки был очень серьезный вид, когда она это говорила. Ослепительный для того, кто бросил танцы. Прямая противоположность той старухе. Дешевые кроссовки, старенькие, удобные на вид джинсы, легкая курточка с воротником, отороченным мехом, сумка, небрежно висящая на плече, простенькая прическа, миниатюрное колье, украшенное монеткой. Понятно, что у танцоров нет униформы, но я сразу вижу, если передо мной танцор. У нее был свой стиль. Не тот звездный стиль классических танцоров, присущий Сильви Гийем, Барышникову или Пьетрагала. Нет, скорее девушка выглядела как те, что ежедневно ходят на занятия, отказываются от пирожных, пива и бараньих котлет и жадно набрасываются на объявления о пробах, которые печатаются в специальных газетах. Такие люди живут в неизвестности, но у них есть особая аура, которую может почувствовать лишь тот, кто отказался от подобной жизни.

— Я уже года два или три не видел Хосе, а может, и все четыре. Мы больше не контачим, но лет семь — восемь назад мы вместе ходили на пробы почти каждый день.

Я не сказал этой азиатской девушке о том, что мы с ним ни разу не прошли ни одну из этих проб. В то время я считал нашу жизнь ужасной, мы ссорились с Хосе по десять раз на дню, у меня были другие дружки, но он был выходец с Кубы, а я — из Доминиканской республики, и ругались мы с ним на испанском. Мы с Хосе оба были геи, но никогда не вступали в любовные отношения. Однажды он заметил, что я принимаю кокаин перед пробой, и дал мне разгон. Ничего нет хуже кокаина для танцора, он разрушает сердце и поражает мышечные клетки. Хосе меня сильно отругал тогда, даже ударил. В этом городе, должно быть, десятки тысяч таких, как мы с Хосе, танцоров: бесталанных, неспособных пробиться к славе. Я знал, что становлюсь сентиментальным, но, в конце концов, почему бы и нет? Эта азиатка, возникшая неизвестно откуда, напомнила мне про старинного друга, и, если я от этого расчувствовался, это же не привело к катастрофе или новой мировой войне, верно ведь? Есть вещи, которые может понять только тот, кто в свое время отказался от страстно любимого дела.

Правда, эти люди не имеют права говорить о своей боли. У девушки, что стояла передо мной, была аура, о которой она даже не подозревала, а вот у меня ее не было. У Хорхе Диаса имелось лишь три ряда плечиков для одежды. Девушка пристально на меня смотрела. Я сказал ей, что давно не виделся с Хосе, но не похоже было, что она собирается уходить.

— Интересно бы узнать, где теперь Хосе Фернандо, — пробормотал я, стараясь не смотреть ей в глаза. Я отказался от профессии танцора, ну и что? Мне все равно, зато теперь я могу есть столько donuts,[10] сколько захочу, и у меня не ломит тело по утрам, какое счастье! Однако вряд ли девушке это было интересно.

— Ты обращалась в Cuban Society?[11]

Когда я произнес это, она слегка вопросительно наклонила ко мне голову: что?

— Ну да, Хосе — американец кубинского происхождения, ты разве не знала? Если ты обратишься в Cuban Society, я думаю, они сумеют тебе дать его координаты. Попробуй позвонить им. Она сказала thank you, повернулась и ушла. Я услышал, как незнакомка пробормотала: «Американец кубинского происхождения». Наблюдая, как она направляется к телефонной кабинке, я задумался на минутку: кто она такая, эта девушка? Но лишь на минутку.

А затем повесил на плечики шубу из дешевого меха, оставленную старухой. Все свободные плечики при этом задрожали, не издавая ни звука. А я вынул свой альбом и стал раскрашивать автопортрет.




^ III Пабло Кортес Альфонсо

— Хосе умер! Вы не слышите? УМЕР! А вы из полиции?
Девушка зашла в наш бар в самом начале двенадцатого. Ее сопровождал странного вида негр. Когда я говорю «странного вида», то просто имею в виду, что он не наш. Мое заведение называется «На Карибах», это значит, на юге Карибского моря; оно находится на западе Бауэри, и мои клиенты — испано-говорящие рабочие с Кубы, из Доминиканской республики, Пуэрто-Рико, Венесуэлы, Колумбии, Панамы, street kids[12] и проститутки, которые приходят сюда выпить гаванский дайкири. Мексиканцы почти не заходят. Основная причина этого — я их не очень жалую. Они неискренние, эти мексиканцы. К счастью, в Нью-Йорке их не так много.

Наш бар оживает к глубокой ночи. Это латиноамериканская традиция, но это также связано с расписанием автобусов. Бар работает с семи вечера до трех ночи, однако клиенты никогда не приходят к семи, за исключением праздничных дней или какого-то особого события. «На Карибах» — место, где встречаются сыны Центральной Америки и стран Карибского бассейна. Место, куда рабочие с муниципальных строек, закончившие вечернюю смену, официанты, кухонные работники, проститутки приходят провести время в ожидании первого автобуса. Они пьют пиво за доллар пятьдесят или дайкири за два доллара и слушают латиноамериканскую музыку.

Я уже знал, что эта девушка придет в бар. Мигелито из Кубинского землячества позвонил мне. чтобы предупредить. Мигелито сказал:

— Послушай, я думаю, к тебе придет девушка, явно не американка. Она приходила к нам справиться о Хосе Фернандо, она не говорит по-испански, и по-английски тоже не ахти. Я ей ничего не сказал о Хосе и отослал к тебе. Это тебя не побеспокоит?

— Конечно, побеспокоит, — ответил я и положил трубку.

Я почувствовал, как мною овладевает меланхолия. Так бывает всегда, когда я думаю о Хосе. Для меня Хосе и есть сама меланхолия. Девушка оказалась азиаткой. Негр, сопровождавший ее, был в дешевой куртке и на первый взгляд производил плохое впечатление.

Полицейские в штатском часто носят дешевые куртки. Я полицию не жалую. Мои клиенты тоже посмотрели на них подозрительно, как на чужаков.

Негр представился, хотя никто его не просил, сказал, что его зовут Ральф. Официантка Фатима спросила у них сухим тоном, чего они пожелают.

Я предупредил Фатиму, как только увидел их у входа, еще до того, как они дошли до стойки, чтобы она встретила их как можно прохладнее. К сожалению, в этот час завсегдатаев здесь еще совсем мало. У входа сидел молодой доминиканский гангстер Аль Лопес со своей girlfriend, за центральным столиком — трое пуэрториканских рабочих из фирмы «Мосты и дороги», за столиком в глубине зала расположился старый алкоголик, а за стойкой бара — колумбийская проститутка с клиентом, и это все. Через часок число клиентов удвоилось бы, и звуки сальсы стали бы громче: подходящая обстановка, чтобы отбить желание рискнуть зайти сюда у тех, кто не говорит по-испански.

Но даже та атмосфера, что в этот ранний час царила в баре, заставляла нервничать негра, назвавшегося Ральфом. Он заказал «Сэвен ап», и, когда Фатима сказала ему, что есть только имбирный эль, он ответил с любезной улыбкой на дрожащих губах, что это его любимый напиток. Девушка была намного спокойнее. Она выглядела совсем невинно, но меня смутила ее невозмутимость. Именно ее спокойствие вызвало мои подозрения. Я подумал: а не работает ли она в какой-нибудь общественной организации, иммиграционном бюро, на таможне, в полиции или в Министерстве здравоохранения? Сейчас-то я понимаю, что мысль была идиотской. Девушка была слишком молода, одета примерно так же, как и все мы, но я не понимал, зачем она задавала все эти вопросы о Хосе в Кубинском землячестве и пришла теперь ко мне. Мой бар не развлекательное заведение в стиле «тропикано», с соусом сальса в американском исполнении, предназначенное для воскресных вылазок туристов или яппи. Я прошу клиентов воздержаться от купли-продажи наркотиков и поножовщины, но, за исключением этого, здесь случается многое: члены картеля проводят свои встречи, нелегальные иммигранты назначают свидания с родственниками, порой можно увидеть группы оппозиции из Доминиканской республики, главарей никарагуанской «Контры» или проституток без виз, которые до середины ночи рассказывают друг другу о своих злоключениях. Мое заведение бесценно для всех этих людей, и существует одно негласное правило, которое предписывает: не создавать мне неприятностей. Если бы у меня отняли лицензию и бар закрылся, больше всего пострадали бы они сами. Во всем испанском Гарлеме только здесь они могут обсудить свои дела, не заботясь о посторонних взглядах. Понятно, что мне тоже не очень хотелось, чтобы полицейские совали сюда свой нос. До сих пор ни один чиновник не набрался еще храбрости прийти сюда. Девушка, хотя я смотрел на нее очень пристально, даже не пыталась отвести взгляда, она все улыбалась мне, похоже, она была очень вежливой. Без сомнения, вероятность того, что она и сопровождающий ее черный простофиля были офицерами полиции, практически равнялась нулю. Но я человек осторожный. Чтобы выжить в этом городе, латиноамериканцы должны быть прежде всего осторожными.

Фатима поставила перед посетителями апельсиновый сок и имбирный эль. Девушка даже не притронулась к своему стакану. Ее взгляд был глубоким и серьезным. Такой же сосредоточенный, как у маленькой девочки, ожидающей своей очереди на корабль беженцев с моей родины. Отчего может стать таким серьезным взгляд столь молоденькой и красивой азиатской девушки? Я приготовил дайкири без льда. Коктейль этот изобрели в одном из гаванских баров, но обычно его готовят со льдом. Я не пользуюсь миксером. Шум миксера напоминает мне суматоху Гаваны. Большинство клиентов обожают мой дайкири. Один из руководителей колумбийского картеля даже спросил однажды рецепт, но его просто не существует. Чтобы сделать хороший коктейль, рецепт не нужен. Если возможно, нужно взять самый лучший ром — кубинского производства, «Карибский клуб», но его здесь не найти.

Торговля с Кубой запрещена. Что является решающим фактором для приготовления хорошего коктейля, так это сохранение пространства между жидкостью и стаканом. С точки зрения физики это невозможно. Для хорошего смешивания и одновременно создания пространства между спиртовой жидкостью и стаканом нужна своего рода злость. Если ты пребываешь в расслабленном состоянии, то можешь сделать только водянистые коктейли. Секрет приготовления крепкого дайкири в том, чтобы собрать всю свою жестокость, родившуюся от безысходности. Именно поэтому лучшие бармены в основном гангстеры или беженцы.

— Мы ищем Хосе, — произнес наконец этот кретин Ральф. — Вы Пабло, не так ли? —

Я кивнул, покачивая шейкер. — Вы дядя Хосе, так ведь?

Фатима взглянула на меня. Вид у нее был одновременно обеспокоенный и заинтригованный. Эта особенность присуща всем кубинским женщинам.

— Хосе больше нет, — сказал я этому мистеру Ральфу.

— Нет — что вы этим хотите сказать?

Я взглянул на девушку, криво улыбнувшись. Она продолжала смотреть на меня не мигая. Хосе, должно быть, насолил им чем-то, наверняка насолил. Этот парнишка с самого раннего детства не мог даже задницу себе подтереть как следует. А все Алисия, моя старшая сестра, слишком она его избаловала. Алисия умудрилась вывезти с Кубы свои драгоценности, поэтому у мальчишки было золотое детство. Хосе никогда не приходилось пухнуть с голоду.

Однако это сделало его слабаком, гомосексуалистом, жалким типом, позволяющим измываться над собой своим армейским товарищам.

— Хосе умер, — сказал я мистеру Ральфу.

— Как это? — переспросил он своим глуповатым тоном, который очень подходил к его лицу.

— Вы что, не слышите? Он УМЕР! А вы из полиции?

Слово «полиция» привлекло внимание всего зала, и все уставились на Ральфа. Даже старый перуанец с затуманенным алкоголем рассудком среагировал на «полицию» и поднял голову.

— Эй, не шутите так! — Глуповатое лицо Ральфа посерьезнело. Но он мог сердиться сколько угодно, я его не боялся. Проблема была в девушке. В тот момент, когда она услышала от меня, что Хосе мертв, у нее на лице появилось странное выражение. Я никогда еще ни у кого не видел такого.

— Эй, не шутите так! Двенадцать лет назад Хосе обучал эту девушку танцевать.

Двенадцать лет назад она была еще совсем маленькой, вы понимаете, о чем я говорю? Она пролетела тысячи километров, примчалась сюда с другого края света, чтобы встретиться со старым другом, очень много значащим для нее, и что она здесь находит, а? Нет, так не годится, — говоря это, Ральф положил руку на плечо девушки.

Фатима смотрела на меня не отрываясь. У меня слегка задрожали руки, и я чуть не опрокинул дайкири, когда наливал его в стакан. Хосе учил эту девушку танцевать в Японии?

Должно быть, это было во время его службы в армии. Он никогда не рассказывал нам об этом. Все, что племянник говорил, это то, что армия — худшее из всего существующего на свете. Вряд ли парочка это все выдумала. Фатима все смотрела на меня своими черными глазами. Я знаком велел ей отнести дайкири клиенту. У японки был вид, в котором соединились смирение и отчаяние. Казалось, она вот-вот расплачется, но ее плотно сжатые губы говорили об отчаянной решимости не плакать. Невероятно, но эта девушка умудрялась себя контролировать, даже когда была абсолютно растеряна. Именно это придавало ей такое неуловимое выражение. Я понял, что сочувствую ей. Незнакомка заинтриговала меня.

— Когда это случилось? — спросила она. Впервые прозвучал ее чистый голосок, от которого у меня забилось сердце. В зале раздавалось легкое эхо, и я слышал звук ускоренного ритма собственного сердца.

— Три года назад. — Мой язык слегка заплетался, когда я отвечал. Я попросил ее не задавать мне больше вопросов. У девушки был грустный и усталый вид, но глаза по-прежнему блестели.

Когда она спросила: «Это был несчастный случай?» — я долго водил языком по нёбу, не в силах раскрыть рот. Я никак не мог взять себя в руки, до такой степени растерялся.

— У Хосе было больное сердце.

Услышав это, девушка протяжно вздохнула. Фатима начала танцевать на площадке с одним из пуэрториканских рабочих: джаз-фанк в латиноамериканской аранжировке. Для кубинки Фатима танцует неважно.

— Эй, ты, пойдем потанцуем, — крикнула она японке своим странным голосом с вязким акцентом, и девушка повернулась в сторону площадки для танцев. Фатима несколько раз пригласила ее жестом, но та отрицательно покачала головой. Я наблюдал ее благородный и грустный профиль, и во мне проснулся сильнейший интерес: у меня было желание посмотреть, как Хосе научил ее танцевать.

Я приготовил еще один дайкири. Не для того, чтобы напоить девочку и заставить танцевать, нет. К тому же кто станет вдруг танцевать после известия о смерти дорогого друга?

Она смотрела, как танцуют Фатима и пуэрториканец. Может, это напоминало ей Хосе или она старалась забыться? Чему, интересно, Хосе мог ее научить?

Девушка была для меня загадкой по двум причинам. Она была одета в немного вульгарном стиле, вполне подходящем для бара, где собиралось латиноамериканское хулиганье, однако в ней чувствовалось достоинство, благодаря загадочному, с печатью грусти, взгляду. И я ощущал еще большую ее загадочность оттого, что гостья олицетворяла неизвестную мне сторону жизни Хосе. Для меня Хосе был ранимым и наивным мальчишкой, старшим сыном моей сестры Алисии. Алисия со своей семьей убежала с Кубы через шесть лет после революции, а четыре года спустя и я проделал путь до Майами на рыболовном судне.

Единственным местом в Майами, на которое я мог рассчитывать, был дом Алисии, где мне часто случалось играть с маленьким Хосе. Я уехал в Нью-Йорк несколькими годами раньше Хосе. Чтобы заработать денег на этот бар, я работал порой по семнадцать часов в сутки: в газетных киосках, у цветочника, потом в Cuban sandwich bar.[13] Когда Хосе, всегда любивший танцевать, написал мне, что сразу по окончании лицея приедет в Нью-Йорк, я был против. Я считал его слишком нежным, неспособным адаптироваться здесь. Он был наивным, это правда, но и упрямым, не из тех, что прислушиваются к каждому твоему совету. Чтобы добыть для всей своей семьи вид на жительство, он пошел в армию. Этот период, похоже, оставил в нем ужасные воспоминания, и, после того как племянник демобилизовался, мы виделись нечасто.

Если подумать, никогда не знаешь всей жизни наших близких: так происходит и в семьях, и между хорошими друзьями, любовниками, супругами. У нас всех есть какие-то отношения, о которых другие порой просто не подозревают в силу различного уклада жизни. И Хосе в такие моменты становился кем-то другим, не тем, которого я знал. Японка, потерянным взглядом наблюдавшая за танцующей Фатимой, олицетворяла неизвестного мне Хосе.

— Возьмите, пожалуйста, я угощаю. — Я поставил два дайкири перед ней и Ральфом.

Ральф посмотрел на меня подозрительным взглядом, не притронувшись к своему стакану, как будто опасался, что я подсыпал в напиток яд. — Дайкири хорош, когда его пьешь свежим, — сказал я. Девушка протянула руку к стакану и сказала «спасибо» своим чистым голоском.

Голосом канарейки в шелковом мешке. Ральф состроил такую физиономию! Как будто хотел сказать: «Эй, не пей ни в коем случае, будь осторожней». Но она взяла стакан и поднесла его к красиво очерченным губам. Я подумал: хорошо, это дает мне еще несколько минут. Ральф предложил ей уйти, сказав, что им больше нечего тут делать. Японочка кивнула, соглашаясь, и у меня не осталось никакой возможности удержать их. Неразбавленный дайкири—довольно крепкий напиток, и я подумал, что это задержит их хотя бы на несколько минут, но она опустошила свой стакан залпом. — Вам понравилось? — торопливо спросил я, и она ответила, что очень.

— Еще стаканчик?

— С удовольствием.

Я пододвинул к ней стакан Ральфа, к которому тот даже не притронулся. Мистер Ральф был не слишком доволен, что его игнорируют, но какое мне было дело до настроения негра, причем даже не латиноамериканского. В тот самый момент, когда меня стал охватывать гнев, я придумал, как смогу заставить ее танцевать. Это было не слишком красиво, но я не преминул реализовать свою идею.

— Так, значит, Хосе научил вас танцевать? — Она кивнула утвердительно, наполовину опустошив второй стакан. — Каким танцам он вас учил? Классическому балету?

Девушка отрицательно качнула головой и ответила:

— No, ча-ча-ча, мамбе, колумбийской румбе.

Колумбийская румба отлично подходила для осуществления моей идеи. Отметив про себя, что не хотел бы видеть свое отражение в зеркале в тот момент, я наклонился к ней сантиметров на тридцать и сказал самым мерзким тоном, на какой только был способен:

— Колумбийская румба? Вы хотите меня разыграть, да? Колумбийская румба — это танец для настоящих мужчин, а Хосе был настолько женоподобен, что смотреть на него было жалко, он мог привести в отчаяние любую женщину. Я таким сказкам не поверю, можете дурачить вашей трепотней кого-нибудь другого, но не меня.

Японочка рассердилась. Мгновение она смотрела на меня ненавидящим взглядом, а потом отвернулась, отступила на пару шагов, кусая губы, и, не обращая внимания на Фатиму, жестами зазывавшую ее потанцевать сальсу, начала медленно двигать плечами. Это было что-то среднее между разминочным движением и типичным для афро-кубинских танцев вращением плечами. Звучала мелодия в стиле латиноамериканского джаз-фанка. Я осторожно прибавил громкость. Когда девушка закончила разогревать плечевой пояс, она притопнула каблуком правой ноги, не сгибая коленей, изогнула верхнюю часть корпуса в одну, потом — в противоположную сторону, как бы собирая телом звук от удара каблука, и начала основное движение румбы. Салонная румба не имеет ничего общего с настоящей кубинской. Шаги этого популярного кубинского танца под названием son были адаптированы американцами, и им дали созвучное с румбой экзотическое название, но это все неважно. Кубинский танец и музыка — это гордость кубинцев.

— Как зовут девушку? — спросил я Ральфа.

— Киоко, — ответил он весьма неприветливо.

Я несколько раз вполголоса повторил имя. Движения Киоко стали быстрее. Она поочередно переносила центр тяжести с носка левой ноги на носок правой, как будто плыла в невесомости, и на каждую задержку синкопированного ритма продвигалась на полшага вперед, меняя направление движения через каждые четыре шага. Из-за этих изменений ритма создавалось впечатление, будто смотришь на вращающуюся куклу. Стержень ее корпуса никогда не отклонялся от вертикального положения. Аль Лопес прошептал на ухо своей подружке, высокой, стройной девушке: «Посмотри, как она прекрасно двигается, потрясающе.

Никогда не видел, чтобы кто-то так здорово танцевал». Соединив вместе ноги, Киоко слегка согнула их в коленях и отступила назад мелкими прыжками, а потом резко остановилась, расставила ноги на ширину плеч и, делая волнообразные движения всем телом, подняла правую руку, как дикая кошка, готовая прыгнуть на добычу. Вытянутая кверху ладонь описывала круги вокруг запястья. Это движение называют «тореро», ибо оно напоминает элегантное движение плащом, которое делает матадор, увертываясь от нападений быка. «Красота», — прошептала колумбийская проститутка на ухо своему клиенту и покачала головой. После «тореро» Киоко дважды медленно повернулась вправо вокруг своей оси, после чего продемонстрировала нам танец Буду, называемый abakua. Во всем Нью-Йорке не найдется танцора, который сумел бы воспроизвести подобное, увидев всего один или два раза. Кубинские ударники умеют играть необычайно сложные композиции, одновременно выстукивая четыре разных ритма двумя руками и двумя ногами. Движения, которые показывала нам Киоко, танцуя abakua, были практически тем же самым. Правая и левая стороны тела на первый взгляд выполняли противоречащие друг другу па, как будто они не были связаны друг с другом, но ось, соединяющая их, оставалась неподвижной и сохраняла гармонию с полифонией аккомпанемента.

Про себя я несколько раз выкрикнул ее имя, потом налил себе стакан белого рома и выпил его залпом. Ром прошел незаметно через мою глотку, согрел изнутри желудок, и после этого великолепный танец Киоко стал настоящим мучением. Без сомнения, она продолжала заниматься и после отъезда Хосе, повторяя все, чему он ее обучил. Для меня было непостижимо, что японка способна испытывать радость, танцуя кубинские танцы. «Очень дорогой старинный друг», — сказал Ральф, чтобы объяснить, кем был для нее Хосе. И теперь она танцевала, чтобы защитить честь Хосе, которого я унизил. Может, сказать ей правду?

Но правда не сделает счастливой эту девушку, специально прилетевшую из такой далекой страны, как Япония. В любом случае ничего хорошего ее тут не ждет. Выбивая дробь каблучками, то правой, то левой ногой, она приближалась шагом фламенко, а затем начала делать самые яростные движения из всех существующих в афро-кубинских танцах — соngа.

Киоко поднимала и опускала правую руку и правую ногу, а затем левую руку и левую ногу попеременно, но в одном ритме, внимательно следя при этом за тем, чтобы ось тела не двигалась ни в сторону, ни вверх или вниз. Только ее плечи и торс свободно двигались вокруг неподвижной оси. В танце нельзя напрягать плечи. Напротив, следует полностью сконцентрироваться на движениях нижней части тела, бедер и коленей, полностью расслабив плечи. Этот агрессивный танец по происхождению ритуальный. Он прост, но, говорят, дает сильную нагрузку на сердце и легкие. Это танец воинов, свирепая церемония с запахом крови, витающим в воздухе, но в исполнении Киоко он производил совершенно иное впечатление.

Танец становился элегантным и сексуальным. В этот момент звучало соло на альт-саксофоне, сопровождавшееся стоном электроперкуссий. Исполнял его саксофонист Роландо Перес, руководитель гениального оркестра из Карденаса, что на Кубе, и вслед за своим соло он вел духовые, звучавшие вдохновенно и тонко, как в заключительной части симфонии. Киоко почти совсем не вспотела, но ее кожа в голубом свете танцевальной площадки казалась мертвенно-бледной. Один раз девушка бросила на меня взгляд, полный грусти. Я затаил дыхание, в горле у меня пересохло, я забыл, что у меня в руках стакан с ромом. Никто из клиентов не мог оторвать взгляда от Киоко. Было отчетливо видно, как черное тело Ральфа покрылось гусиной кожей. Она решила танцевать до полного изнеможения. На фоне бурного соло альт-саксофона было слышно прерывистое дыхание Киоко. Ее ритмичные эротические вздохи медленно, но верно становились все глубже и глубже. Словно грудь ее готова была разорваться. Я прошептал: — Хватит, Киоко, я понял.

Ее летящие черные волосы, казалось, оставляли за собой след в воздухе. И не один я понимал, что означали эти следы, все присутствующие понимали это. Все встали и смотрели на Киоко, застыв на своих местах. «Танец, которому Хосе научил меня, это не пустое развлечение и не салонный дивертисмент» — вот что она нам говорила пылом всего своего тела.

Я подумал, что должен сказать Киоко все. Мне было стыдно за то, что я скрыл от нее правду во имя такого призрачного понятия, как счастье.




IV Ральф Биггс II

— Ты была великолепна, Киоко. Никогда в жизни я не видел, чтобы кто-нибудь так танцевал.
Я проводил взглядом Киоко, скрывшуюся в глубине отеля «Конкорд Тауэр», вернулся в агентство и терпеливо выслушал выговор от менеджера за то, что вернул лимузин на четверть часа позже положенного времени, после обзвонил всех друзей, у которых были автомобили.

Все они жили либо в Квинсе, либо в Нью-Джерси или Бруклине. На Манхэттене машины есть только у тех, кто помешан на тачках или у кого денег куры не клюют. Я хочу сказать, что остров Манхэттен очень узок, здесь практически нет парковок, а цены на гаражи огромные.

«Привет, я хотел бы попросить у тебя твою тачку, я в агентстве, но могу подъехать прямо сейчас, она мне срочно нужна» — я повторил это нескольким своим дружкам, но все мне отказали. Я раздумывал: если я поеду в Нью-Джерси на метро, то, пока вернусь, Киоко уже уедет в свой отель или еще куда-нибудь. А такси мне брать не хотелось. В зависимости от того, куда едешь, цены колеблются от обычной до двойной, и потом, я хотел персонально сопровождать Киоко.

«Ну и дурак же ты!» — воскликнул я, стукнув себя по лбу ладонью, и понесся в Гарлем.

Я совсем забыл о Франко, который держит пиццерию напротив «Аполио».[14] Из всех моих приятелей по приюту Франко больше всех преуспел в жизни. У него есть «файерберд»,[15] модель 1956 года, с повышенной мощностью двигателя, full tuned up.[16] Но я не собирался просить у него «файерберд». Его Франко никому не дает. Я хотел взять мотоцикл для доставки пиццы. Говорят, что его пицца «пепперони» считается лучшей во всем Гарлеме, а самого Франко, сфотографированного со своим мотоциклом в стиле поп, можно порой увидеть на страницах таких журналов, как «Нью-Йоркер». Франко пришла в голову идея развозить пиццу на мотоцикле с коляской марки «Триумф». Вдобавок ко всему он выкрасил его в розовый цвет.

Даже каска была розовой, чего я немного стыдился, но она должна понравиться Киоко.

Единственным неудобством было то, что в коляске ветер бил в лицо; приходится закрывать глаза, когда едешь.

Прислонившись к огромной каменной стене отеля «Конкорд Тауэр», я ждал Киоко и, когда увидел, что она выходит, подъехал к ней на чудовищно громко рычащем «триумфе». Я сказал ей по-японски «добрый вечер» (специально заранее справился у своего коллеги, который часто возит японцев). Так я хотел скрыть свое смущение. Мне было неловко: что буду делать, если мое появление не понравится Киоко?

— А, Ральф! Как ты здесь очутился?

К счастью, увидев меня, она обрадовалась, как ребенок. В конечном счете затея с розовым мотоциклом для доставки пиццы оказалась удачной.

— Э-э, милая барышня, Нью-Йорк, знаете ли, опасен по ночам, не желаете ли нанять гида? Десять долларов в час. Я позаимствовал этот мотоцикл у своего друга Франко, он делает лучшую в квартале пиццу «пепперони», развозит ее по всему городу, и я тоже могу свозить тебя, куда ты захочешь, давай, садись!

Пока я говорил ей это, портье с любопытством рассматривал мотоцикл. Я, без сомнения, был первым и последним человеком, припарковавшим мотоцикл для доставки пиццы рядом с главным входом величественного отеля «Конкорд Тауэр».

— Сесть? Вот так запрыгнуть? Смотри, я ведь не пицца, — улыбнулась Киоко и села в коляску мотоцикла.

Киоко только что переговорила с Хорхе Диасом, узнала от него о Кубинском землячестве и теперь искала дядю Хосе. Его звали Пабло Кортес и он владел кубинским баром в квартале Бауэри.

Каждые тридцать метров мы проезжали мимо очередного drag queen[17] с толстым, как штукатурка, слоем макияжа на лице, поджидавшего клиентов, но кроме них на улице никого не было. Тесные переулки между домами, казалось, скрывали страшные тайны, и как раз на одной из таких узких улочек мы обнаружили неоновую вывеску «На Карибах». За покрытой ржавчиной железной дверью лестница круто уходила наверх, откуда раздавалась латиноамериканская музыка. Обстановка вызывала во мне нервную дрожь, я хорошо помнил совет, полученный еще в детстве: никогда не совать носа в испанский Гарлем. Поднявшись по скрипучим ступенькам наверх, мы обнаружили там позолоченные пальмы и бамбуковые деревья, обвитые электрическими гирляндами. Я едва взглянул на девицу с головокружительно длинными ногами, как стоявший рядом гангстер уставился на меня долгим ненавидящим взглядом. Я тут же, разумеется, отвел глаза.

Собрав все свое мужество, я вошел в бар. Будь я один, это действительно могло бы плохо кончиться. Но когда видят, что чужак, чья физиономия не внушает доверия, пришел с женщиной, его меньше подозревают в злых намерениях. Заведение оказалось гораздо приятнее, чем я ожидал увидеть. Работяги в форменных робах, опустошив к тому времени пару дюжин бутылок пива «Корона», громко хохотали, перемежая испанскую речь американской руганью;

за столиком в глубине зала сидел старый алкоголик, настолько утративший человеческий облик, что мог бы без грима сыграть в «Звездных войнах» какого-нибудь инопланетянина. Еще была проститутка, этакая Годзилла, готовая, казалось, плюнуть в тебя вирусом герпеса, если ее рассердить. Когда я подходил к стойке, за которой священнодействовал седой тип (видимо, это и был Пабло), во рту у меня совершенно пересохло, и, казалось, я слышу собственное свистящее дыхание. У Пабло был более достойный, чем у его клиентов, вид, но выглядел он не слишком приветливо, этакий типчик в рубашке с надписью «Упрямец» и галстуком-бабочкой на шее. Официантка, похожая на колдунью и видом, и голосом, с тонкими, ниточкой, губами, достойный персонаж самого кошмарного сна, принесла мне чуть теплый имбирный эль, и я спросил о Хосе Фернандо. Пабло ответил, что Хосе умер, таким высокомерным тоном, что захотелось стукнуть его по башке.

— Умер? — переспросил я озадаченно. И тогда он отчетливо и зло произнес:

— Да, умер. УМЕР!

Я тут же посмотрел на Киоко, стоявшую разинув рот. Без сомнения, она все еще не могла осознать реальности происходящего. Еще в лимузине я сказал ей:

— Ты, должно быть, ужасно разочарована, что не нашла своего друга, ради которого приехала из такой дали, и тем не менее ты продолжаешь улыбаться. Знаешь, а ты крепкий орешек.

На это она мне ответила:

— Прошло уже двенадцать лет. Мы ни разу не написали друг другу, к тому же я впервые в Нью-Йорке и, естественно, очень хочу с ним увидеться, но, если мне скажут, что Хосе нет, это мне покажется почти нормальным. Я хорошо помню того Хосе, которого знала маленькой, но ничего не знаю о Хосе сегодняшнем, так-то вот.

Неприятная история, не правда ли? А тут еще этот Пабло поворачивается ко мне и спрашивает:

— Вы из полиции?

Я даже не рассердился, мне стало грустно. Киоко не сделала ничего дурного. Просто приехала, чтобы увидеться с другом детства, а на нее вдруг посыпались неприятности одна хуже другой. В довершение всех бед ей объявляют: Хосе умер. Я решил, что это уж слишком, и, движимый этим чувством, стал объяснять Пабло, что мы не из полиции и почему Киоко так хочет разыскать Хосе.

Она была сильная, не стала плакать, не рухнула на стул, ее плечи лишь слегка опустились, и она закусила губу, но я был не в силах на это смотреть. Мне казалось, стоит слегка задеть ее, и Киоко упадет. Как треснувшее ветровое стекло. На первый взгляд оно совершенно целое, но достаточно его коснуться, и оно разлетится на мелкие кусочки.

— Когда? Это был несчастный случай?

Вот два вопроса, которые она задала Пабло. Тот ответил, что Хосе умер три года назад, от сердечного приступа, и она больше ни о чем не спросила. Я не знаю, что он там замышлял, но Пабло приготовил нам по коктейлю, приговаривая, что пить их надо свежими. Киоко выпила свой залпом, и, честно говоря, ей не стоило этого делать. Я опасался, что ей станет дурно, но Пабло заявил, что он угощает, и она только сказала ему «спасибо». Такая она была, Киоко, это напомнило мне, как она предложила пастилку от кашля Дэвиду. И потом, пока я размышлял над кучей вопросов (танцы ли Хосе сделали ее такой милой или, наоборот, Хосе стал учить Киоко, потому что проникся к ней симпатией, или это все японцы такие любезные),

Пабло начал говорить о мамбе и ча-ча-ча, и вдруг Киоко вся напряглась. Пабло оскорбил Хосе.

Когда я уже был готов плюнуть на все и схватить Пабло за грудки, я увидел, что Киоко отходит от стойки. Я решил, что она идет в туалет. Но ошибся. Пабло сделал мне подбородком знак: мол, смотри, и в этот самый момент Киоко начала танцевать под звуки странной музыки, что-то в стиле Ли Конитса[18] в сопровождении африканских барабанов.

Сначала это не было похоже на танец. Мне трудно объяснить, на что это вообще было похоже. Для меня танец — это что-нибудь в стиле соул трейн или брейк-данс, но тут не было ничего подобного. А поскольку я никогда не видел, чтобы кто-то так танцевал, то не смогу объяснить, чем танец Киоко отличался от обычного. Музыка напоминала джазовую, но размер был не четыре четверти, а среди ударных были такие барабаны, каких я никогда не слышал.

Посмотрев подольше, я понял, что ритм все время менялся. Так, например, даже когда ребенок играет в серсо, создается впечатление, что он делает это ритмично, но у Киоко все было по-другому. Казалось, ее ноги следовали неслышному ритму, начинавшемуся сразу за громким «бум» басов. И еще, она была пластичной, словно сделанной из резины, особенно на уровне плеч, она двигала руками и ногами, не прикладывая никаких усилий. Не будучи в данном вопросе специалистом, я мог бы сказать, что это походило скорее не на танец, а на движения дикого животного из семейства кошачьих, когда оно тихонько крадется за своей добычей.

Альт-саксофон отошел от стиля Ли Конитса и отчаянно заиграл что-то очень грустное и совершенно не похожее на американский джаз. Фигура с оригинальным элементом, исполняемым духовыми инструментами, отличная от музыки Дюка Эллингтона, Каунта Бейси[19] или Стэна Кентона,[20] повторялась, сопровождая основную тему, каждый раз все громче и громче, и Киоко начала отступать, попеременно резко поднимая и безвольно опуская руки. Оказавшись у бильярдного стола в углу зала, она стала повторять серию странных, сильных движений, от которых все ее тело сотрясалось, но голова при этом оставалась неподвижной. Я подумал, что Киоко танцует что-то африканское, и в этот момент почувствовал, как мои руки покрываются гусиной кожей. Этот танец одновременно давал ощущение освобождения, будто она собиралась взмыть до небес, и напряжения, которое, казалось, в конце концов ее раздавит. Необычная атмосфера царила в зале. Гангстер, старый алкоголик, проститутки — все затаили дыхание и не отрываясь глядели на Киоко. Я парил в состоянии ирреальности, словно накурился гашиша. Было такое чувство, словно бы что-то неизведанное охватило меня и собиралось унести бог весть куда. Киоко продолжала танцевать, пока не закончилась музыка. Внезапно я заметил, что Пабло стал мертвенно-бледным.

— Я соврал не со злым умыслом, — сознался этот комик через полчаса. Когда танец закончился, все бешено зааплодировали, но вид у Киоко был такой изможденный, что Пабло предложил ей стаканчик крепкого сладкого доминиканского ликера. Выпив его, она какое-то время молчала с отсутствующим видом. Потом Пабло усадил нас обоих за столик в углу бара и начал свои признания. Было приятно узнать правду, но не знаю, стоило ли радоваться, потому что его исповедь оказалась не очень веселой.

— Я не хотел, чтобы вы виделись с Хосе. Он жив, но это все равно, как если бы он был мертв, у него СПИД, последняя стадия. Хосе находится в лечебнице для больных СПИДом, созданной добровольцами в Квинсе.

Киоко помолчала, не поднимая глаз. Думаю, в тот момент она вспомнила художника Дэвида и пыталась представить себе, как выглядит Хосе. Я знал ее едва ли полдня, но понял: Киоко встретится с ним, даже если Хосе стал совершенно немощным. Не по глупости, не из желания во что бы то ни стало сделать по-своему, а просто потому, что она, должно быть, рассуждала следующим образом: «У Хосе СПИД? Ну и что, это не помешает мне с ним встретиться и поблагодарить его». Киоко не боялась смотреть в лицо горю. Я знавал людей, выросших в ужасающих условиях, окончательно погрязших в несчастьях и при этом не имевших смелости взглянуть беде в лицо. Мне кажется, что никто не вправе бросить в них за это камень или заставить их смотреть на то, чего несчастные видеть не хотят.

Киоко не боялась взглянуть в лицо горю, потому что знала, что было для нее самым важным. Я, к сожалению, не такой, как она. Будь я на ее месте, я бы, скорее всего, постарался забыть Хосе. Впрочем, если бы я был на ее месте, я бы, может, никогда его и не встретил.

Потому что интересные встречи выпадают лишь тем, кто не перестает искать. Впервые в жизни я испытывал уважение к девушке, которая была младше меня.

— Ральф, ты не хочешь поехать со мной завтра в Квинс? — спросила меня Киоко, направляясь к мотоциклу и наступив по дороге на тень переодетого в женское платье жиголо.

— Завтра в десять утра, пойдет? Я повезу тебя на лимузине.

Услышав это, она облегченно вздохнула:

— Я заплачу тебе, не беспокойся, ладно? Должно быть, я был единственным человеком, которого Киоко знала в этом городе. Я корил себя за то, что соврал ей насчет стоимости предыдущей поездки, но для покаяния момент был неудачным. Сейчас было важнее сказать ей что-нибудь ободряющее.

— Ты была великолепна, Киоко. Никогда в жизни я не видел, чтобы кто-нибудь так танцевал, — вот что в конечном счете я ей сказал, забираясь на мотоцикл, и девушка слабо улыбнулась мне в ответ.




^ ИНТЕРМЕДИЯ Киоко

«В стране, откуда я родом, все танцуют — худые и толстые, богатые и бедные, дети и старики, мужчины и женщины — абсолютно все. В праздничные дни мы выходим на улицу и веселимся, а вместе с нами танцуют умершие, привидения и духи», — кажется, что-то в этом роде рассказывал мне Хосе, но я сомневаюсь, что в свои восемь лет я могла понять так много по-английски, поэтому я смутно помню его слова.

В тот первый день в Нью-Йорке я вернулась в гостиницу вконец измотанной, но проснулась на следующий день до рассвета. Мне снились трое мужчин, одетых в белое, которые танцевали в каком-то неизвестном мне месте.

Он хороший, этот Ральф.

У меня не хватило бы духу поехать к Хосе одной.

Однако я не подозревала, что поддерживать разговор на английском языке так утомительно.

Это может показаться очевидным, но, чтобы понимать собеседника, нужно постоянно прислушиваться, а когда устаешь, то это получается с трудом.

Я много раз ловила себя на мысли, что, знай я английский получше, можно было бы поговорить с Ральфом о многом. Ральф так внимательно меня слушает.

Понятно, время от времени я теряю терпение и тогда ощущаю колючую проволоку. Это напоминает мне то время, когда я ходила вдоль ограждения из колючей проволоки.

Чувство, что тебе не дают приблизиться к чему-то важному.

Я проснулась рано и не смогла больше заснуть, долго смотрела на балетные туфли, подаренные мне Хосе.

«Киоко, это тебе!»

Маленькие детские балетные туфли, которые давно уже мне малы, настолько заношенные, что буквы моего имени начали стираться.

Колючая проволока и балетные туфли — вот символы всей моей жизни.




^ V Серхио Бустаманте

— Странно, но Хосе очень хорошо помнит свое детство в Майами, свою семью и особенно мать, часто говорит о них. Ему уже недолго осталось жить, представляю, как он хотел бы с ними увидеться.

В день, когда я встретил эту японку, я вывел Хосе погулять. По правилам выводить пациента в последней стадии СПИДа на прогулку запрещено.

Но я никогда не следую инструкциям бездумно. Безусловно, прогулка по улицам Квинса ранней весной, когда еще прохладно, подвергает пациента повышенному риску подцепить фатальный вирус. Но в палате ты тоже не застрахован от цитомегало-вируса, а в чем больные СПИДом нуждаются более всего, так это в надежде. Если пациент просит, я обычно вывожу его на прогулку. А как же моя совесть, я ведь волонтер, вдруг эта небольшая прогулка ускорит смерть пациента? Явно найдутся моралисты и снобы, которые зададут подобный вопрос.

Нет, я не беру на себя никакой ответственности. И тут ни при чем теология, нет, мое мнение основано на чистой практике: я уже проводил в последний путь с дюжину человек.

Хосе Фернандо Кортес — двадцать второй пациент, доверенный мне за все время. Я начал работать семь лет назад, в обществе волонтеров латиноамериканского происхождения, тогда же и созданном. Мы принимаем всех латиноамериканцев, больных СПИДом. Поступить в лечебницу может только тот, кто уже миновал начальные стадии заболевания, но, естественно, в помощи или совете здесь никому не откажут.

Хосе пришел к нам впервые два года назад. Он жил тогда в доме, предназначенном под снос в Бруклине, страдая от неприязни окружающих, узнавших о его болезни. Основными симптомами у него были саркома Калоши и сильнейший зуд в спине, осложненный САД,[21] или, иначе говоря, синдромом слабоумия, вызванным СПИДом. Говорят, САД проявляется, когда вирус ВИЧ начинает поражать центральную нервную систему. У больных тогда случаются сильнейшие приступы тревоги и страха. У некоторых пациентов боязнь лишиться рассудка бывает сильнее страха смерти.

В обществе, где я работаю, мы делим САД на стадии развития, пронумерованные от О до 5, и Хосе находился на стадии 1 в момент поступления в лечебницу. В настоящее время симптомы усилились, и он находится между 2 и 3 стадиями. Это проявляется в колоссальном падении концентрации внимания, потере памяти и параноидальной боязни того, что окружающие хотят упрятать его в психиатрическую больницу (по правде говоря, когда бедняга жил в Бруклине, это было недалеко от истины). Приходится помогать ему в любых повседневных делах. Он еще способен самостоятельно отправлять естественные нужды, но кто-то должен сопровождать его до туалета.

Прогулка в тот день свелась к тому, что мы просто обошли кругом здание перед лечебницей. Хосе хотел погулять еще, но, поскольку дул прохладный ветерок, я решил на этом закончить. Как обычно, во время прогулки Хосе рассказывал мне о своем детстве в Майами, о родителях, матери, друзьях детства. Уже месяцев шесть, как он говорит только об этом. Его семья в Майами не знает, что у него СПИД. Хосе хочет оставить их в неведении, а мы всегда руководствуемся желанием пациента. Если наше общество потеряет доверие пациентов, оно не сможет более существовать.

При ходьбе Хосе опирается о трость причудливой формы. Это палка с прямоугольной ручкой и резиновым покрытием на обоих концах, очень удобная, чтобы вставать, если упал или присел на корточки. Я подарил ее ему, когда стал его сиделкой. Я купил двадцать таких палок, они продавались на борту самолета американской авиакомпании. Четырнадцать уже отслужили свое и находятся сейчас в гробах вместе с почившими хозяевами.

Нельзя сказать, что окрестности лечебницы в Квинсе очень уж располагают к прогулкам. Здесь не найдешь ни былиночки, нет никакой зелени и поэтому никогда не услышишь птичьей трели. Только голоса негритянских детей, играющих в мяч на растрескавшемся бетонном тротуаре. Когда лечебница только открылась в этом не очень-то спокойном и безопасном квартале, у латиноамериканских добровольцев, учредивших ее, похоже, возникали постоянные споры с жителями соседних домов. Переговоры велись с большим терпением, и теперь молодежь, играющая на улице в баскетбол, порой пасует мяч прогуливающимся пациентам и иногда подходит, чтобы пожать им руку. При этом предрассудки, естественно, не исчезают. Терпение и беседы — вот две вещи, которые помогут с ними справиться.

Мой «ягуар» был припаркован прямо перед дверьми лечебницы. Спортивный автомобиль серого цвета не очень гармонирует со скромным старым зданием, но лично для меня эта картина символична. Я купил эту аэродинамическую тачку зимой, четыре года назад, иными словами тогда, когда обнаружил, что являюсь вирусоносителем. Купил ее, повинуясь импульсу, у меня тогда и прав еще не было. С момента своего приезда в Нью-Йорк из родного Буэнос-Айреса, то есть с семнадцатилетнего возраста, я все время работал как проклятый, всем пожертвовал ради успеха и в конце концов стал управляющим одиннадцати цветочных магазинов и двух ресторанов churrasco.[22] Единственным моим развлечением было раз в месяц сходить на премьеру музыкальной комедии или новой танцевальной постановки. У меня даже появились знакомые среди молодых танцоров. Мои отношения с одним из них, молоденьким перуанцем с бронзовой кожей и черными как смоль волосами, изменили мою жизнь. Он умер через пару месяцев после того, как узнал о болезни. Я заранее был уверен в результате, но все-таки пошел сдать анализы на СПИД и тогда же истратил все свои сбережения на «ягуар». Этот автомобиль еще долго дремал на стоянке у ресторана. Поддавшись уговорам одного из своих друзей, я заглянул в общество волонтеров. Я не люблю ходить в места, где собираются мои соотечественники, общественная деятельность тоже была мне чужда, и, честно говоря, я совершенно ничего не ожидал от визита в подобное заведение.

«Надежда — вещь чрезвычайно важная для любого человека, не только для вирусоносителя или больного СПИДом. Но ее трудно сохранить, и люди, не сумевшие это сделать, становятся настолько подавленными, что уже и не ищут выхода из сложившейся ситуации», — вот что сказал мне консультант.

«Ну и что делать?» — спросил я его.

«По моему личному опыту, — ответил консультант деловым тоном, — надежда обычно рождается в отношениях с другими людьми».

Я оставил свои цветочные магазины и рестораны на попечение заместителя, получил права и стал все чаще наведываться на своем «ягуаре» в общество волонтеров. Я уже не помню, как и когда стал заниматься одним из пациентов, Гийермо, из Венесуэлы. У него был трудный характер, и он все молчал. Я помогал ему каждый день, а два месяца спустя он умер от Pneumocystis carinii.[23] Перед самой смертью он сказал мне вполне отчетливо: «Спасибо, Серхио».

Охваченный печалью и чувством ужасного бессилия, я бросился вон, чтобы глотнуть свежего воздуха. Гийермо был мертв, и он сказал мне спасибо, а я, которого он поблагодарил, я был еще жив и свободно дышал. И все эти факты, вроде бы такие простые, привели к тому, что я рыдал и не мог остановиться.

По-испански надежда «esperanza», и так же называется любимая песня Хосе, сочиненная на Кубе. Хорошо ли, плохо ли чувствует себя Хосе Фернандо Кортес, но он всегда либо тихонько напевает эту песенку, либо слушает ее на кассете. Кажется, когда он жил на Кубе, он все время танцевал ча-ча-ча под эту мелодию.

В день, когда Хосе вновь встретился с этой японкой, возвращаясь с прогулки, он всю дорогу мурлыкал любимую песенку. Теперь он уже не может танцевать, как когда-то, — с этим покончено.

Перед входом в лечебницу, рядом с моим «ягуаром», стоял шикарный лимузин.

Молоденькая брюнетка и негр (по всей видимости, шофер) пытались разыскать на двери звонок. Они не обратили внимания на нас с Хосе. Мы подходили сзади, и они просто нас не заметили.

Я спросил их, чем могу помочь. Брюнетка обернулась, и я понял, что она азиатка. Когда девушка увидела Хосе, лицо ее застыло, и она крикнула: «Хосе!» Это длилось секунду, но выражение ее лица запечатлелось в моей памяти. Болезненное выражение удивления; сила, смешанная с нежностью, и огромная доброта.

Но Хосе испугал ее громкий голос и то, что девушка окликнула его по имени. Он все время боится, что социальные работники придут за ними упрячут в психбольницу. Я вмешался, чтобы защитить его, и спросил:

— Вы знакомы с Хосе?

Девушка, дрожа от напряжения, продолжала смотреть на Хосе пронзительным взглядом.

— Меня зовут Ральф, я шофер и гид. Вчера мы встречались с дядей Хосе, это он дал нам ваш адрес.

У этого Ральфа был чудовищный негритянский акцент. Я уважаю Спайка Ли[24] за то, что он режиссер и поддерживает национальные меньшинства, но не хожу на его фильмы.

— Пабло? — переспросил я.

— Да, — ответил Ральф.

Пабло — старый упрямец, какими часто бывают бедные иммигранты, но он хороший человек, время от времени он навещает Хосе. Я подумал: «Если Пабло дал им адрес, то эти двое не слишком опасны».

— Хосе, ты их знаешь?

Когда я задал ему этот вопрос, Хосе отрицательно замотал головой, весь напрягся и вцепился в мою руку. Казалось, он хотел отстраниться как можно дальше от этих посетителей.

В этот момент девушка сказала пронзительным голосом:

— Хосе, это я, Киоко.

У нее был очень жалкий вид, и говорила она так, словно сейчас разрыдается. Но японочка не заплакала. Киоко не знала, что Хосе потерял память. Чем дальше развивалась СПИД-деменция, тем меньше мог вспомнить Хосе.

Ральф обеспокоенно смотрел на Киоко. Она словно застыла на холодном воздухе ранней весны. Я сказал:

— Зайдемте, я думаю, нам стоит поговорить.

В холле был только Си Юнг, он смотрел по телевизору мексиканские мультфильмы.

Этот старик, тезка гиганта — нападающего Лиги чемпионов бейсбола, был болен СПИДом уже четвертый год, но по-прежнему жил. Ясно, что один лишь вид Си Юнга (кожа да кости, не толще алюминиевых трубок на каркасе стула, где он сидел) вызвал видимое отвращение у Ральфа. Киоко ничего вокруг не замечала. Ее взгляд был прикован к Хосе.

— Серхио, кто эти люди? — спросил Хосе по-испански.

— Они говорят, что знают тебя.

— Да нет, я впервые их вижу. Они не могут быть из бюро социальной помощи?

— Нет, уверяю тебя, Хосе, я тебе сто раз уже говорил: мы тебя не сдадим в психиатрическую больницу, ты можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь.

— Кто же тогда они такие?

— Если тебя это интересует, ты сам можешь спросить их об этом.

— А, знаю! — воскликнул Хосе с внезапно просветлевшим лицом, — Они, наверное, мои фанаты, а, Серхио?

Хосе забыл свою реальную жизнь, живет в мире иллюзий и считает себя звездой балета.

Нельзя винить его за уход от действительности, ему в этом помогают САД и жизнь в невообразимо трудных физических и моральных муках.

— Скажите, вы из числа моих поклонников?

Хосе сначала задал этот вопрос по-испански. Ральф отвернулся с отвращением, но, на удивление, горестное выражение лица Киоко стало мягче, просто оттого, что Хосе впервые обратился к ней лично.

— Вы из числа моих поклонников?

Он снова задал им свой вопрос, на сей раз по-английски. К моему огромному удивлению, Киоко после секундного колебания утвердительно кивнула.

— Меня зовут Киоко, ты не помнишь меня?

В страшно узкой комнате Хосе, где при любой попытке шевельнуться задеваешь локтем соседа, в спертом воздухе, пропитанном запахом физиологического раствора, лекарств, хлорки и специфического пота больных, Киоко сказала на своем неуверенном английском:

— Когда я была маленькой, ты учил меня танцевать, это было в Японии.

Я взглянул на нее, у меня сжалось сердце и перехватило дыхание. Эта молоденькая девушка, которой самое большее — лет двадцать, приехала в Нью-Йорк только из-за того, что Хосе учил ее танцевать, когда она была маленькой. Ее серьезный взгляд погрузил меня в пучину воспоминаний, воскресив в памяти день моего отъезда из Буэнос-Айреса. Из иллюминатора маленького самолета я видел бескрайние пампасы. Равнины Аргентины напоминают океан травы, этому меня учили в школе, но я впервые смотрел на это с высоты. Я задремал и, очнувшись от короткого сна, увидел, что океан травы исчез. Нежную зелень пампасов сменили виднеющиеся между облаками золотистые горы. Я впервые летел на самолете, и внезапно меня охватила тоска: я понял, что символизировала резкая смена пейзажа.

Не означало ли это, что все мои надежды, связанные с Нью-Йорком, в один прекрасный день тоже исчезнут как дым, столкнувшись с реальностью. Моя тоска была резкой и нежной одновременно. Только в моменты, когда совершаешь важное путешествие, можно испытать это чувство. Серьезность взгляда Киоко унесла меня на тридцать лет назад. Никогда в жизни я не встречал такой необычной женщины. Стоило лишь слегка изменить угол зрения, и она становилась Святой Марией, всезнающим ангелом невинности.

— В Японии? — спросил Хосе.

— Да, когда ты там служил…

Услыхав слово «служил», Хосе изменился в лице. Он ненавидит армию. Девушка говорила правду, он действительно служил одно время. Его дядя Пабло рассказывал мне об этом. Думаю, Хосе пошел в армию, чтобы получить американское гражданство. Представляю себе, что мог думать об армии гей с замкнутым характером, к тому же кубинский иммигрант.

Он никогда не говорит об этом периоде своей жизни. Точнее, Хосе стер его из памяти вместе с другими неприятными воспоминаниями. А такие воспоминания составляли почти всю его жизнь.

— Стоп! — Хосе прервал Киоко на полуслове. — Вы не путаете меня, случайно, с кем-нибудь другим? Во время службы? Не смешите меня! Согласен, теперь я уже не выступаю, поскольку ослабел, но я всю свою жизнь занимался классическим балетом.

Говоря это, Хосе указывал на вырезки из журналов с фотографиями и статьями, которые покрывали всю стену рядом с его кроватью. Это был гротескный монтаж, ясно свидетельствовавший о душевном нездоровье Хосе, мечта психиатра — легкий для диагностики клинический случай. Он вырезал свои изображения разного формата из любительских фотографий и старательно приклеил их к вырезкам из журналов. Технически коллажи были выполнены крайне примитивно, и если бы на стене висела лишь парочка таких вырезок, можно было бы принять это за хорошую шутку. Но здесь красовалось не меньше сотни фотографий, тщательно вырезанных по контуру И они были просто наклеены поверх журнального изображения, безо всякого учета перспективы, на изображения Хорхе Донна, Барьгшникова и Плисецкой. Этот микромир напоминал мне каждый раз картины ада Иеронима Босха или восточные гобелены на религиозные темы.

— Правда, я играл еще и в бродвейских мюзиклах, но никогда не служил. Я ненавижу армию.

Хосе почти выкрикнул последнюю фразу. Ральф покачал головой, изобразив типичный для черного американца жест, означающий: он псих, этот парень; толку от него не будет, он явный псих.

До сих пор не могу забыть ту встречу. Конечно, Киоко не стоило упоминать об армейском прошлом Хосе, потому что при слове «армия» он, подобно улитке, окончательно спрятался в свою раковину. Возможно, был какой-то способ слегка пробудить его память, например начав говорить о кубинских танцах. Но у Киоко не было возможности поразмышлять об этом. Она не знала, что у Хосе сохранились об армии самые ужасные воспоминания. Он наверняка никогда не говорил об этом ей, восьмилетней девочке. Он учил малышку танцевать, ей этого было вполне достаточно, большего она от него не ждала.

— Я ненавижу армию!

Даже после того, как Хосе отчеканил эту фразу Киоко не отвела от него взгляда. Именно тогда я все понял. Понял впервые, насколько важно было для девушки то, что Хосе научил ее танцевать. Даже самый бесчувственный человек понял бы это. Было достаточно заглянуть в ее глаза, увидеть застывшее в них напряжение.

— Э, ты танцовщица? — спросил Хосе уже почти нормальным голосом. Киоко кивнула, и он смягчился: — Танцуешь классику?

— Да, сначала я занималась классическим танцем, а потом…

Хосе прервал ее с важным видом:.

— Как сейчас помню, в 1984 году английский Королевский балет приехал на гастроли в Нью-Йорк.

«Ну вот, завел волынку», — подумал я. Я уже не раз слышал, как он рассказывал эту историю Пабло и другим.

— Нуреев и Фонтейн должны были танцевать в «Жизели», но Нуреев поскользнулся в ванной отеля «Плаза», упал и повредил себе лодыжку…

Так как Хосе рассказывал эту историю себе самому и слушателям десятки, сотни, а то и тысячи раз, она дошла до нужной кондиции. Этакий Лоренс Оливье в роли Отелло — Хосе не испытывал ни тени смущения. Он совершенно не осознавал, что рассказывает ложь, чистую выдумку.

— К счастью, хореограф Фредерик Эштон привлек меня в спектакль на маленькую, ну просто крохотную роль сопровождающего герцога Курляндского, у меня там было коротенькое соло. И вот так за один вечер я стал звездой, таким был мой дебют, именно тогда я и стал известным: посмотрите-ка, вот я с Нуреевым и Марго Фонтейн.

Он показывал фото Нуреева и Фонтейн среди своих гротескных снимков. Это точно были они, на странице, выдранной из журнала. Но Хосе там не было. Не знаю, был он счастлив или не был, черпая в сплошном вранье надежду, позволявшую ему выжить; не берусь судить, попадет ли он в ад после смерти или Бог простит его, учитывая особые обстоятельства. Меня, во всяком случае, очень огорчало, когда он вот так радостно показывал фото Нуреева.

— А ты? Ты добилась признания в танцевальном мире? Ты уже дебютировала, конечно?

Киоко покачала головой.

— Никогда не стоит отчаиваться, поверь мне. Я вот не знал, что со мной произойдет такое. Это и есть удача: однажды кто-то поскользнется в ванной, и слава у тебя в кармане.

Внезапно гримаса исказила его лицо. Гримаса боли. Она атаковала его, как хищное животное, до поры спавшее, а теперь проснувшееся и показавшее клыки. Хосе рассказывал, что ему будто втыкают в спину острый свинцовый штырь, который пронзает его насквозь; причина боли оставалась неизвестной. Среди тех пациентов, которыми я занимался, мало кто так сильно страдал. Саркома Калоши очень болезненна, но здесь речь шла об острой боли, ни с чем не сравнимой. Короткий приступ длился секунд сорок, но это могло продолжаться и несколько минут. Так как причину никто не знал, лекарства не было. Поначалу Хосе кололи сильные обезболивающие, но, так как они почти не помогали, а побочные явления давали о себе знать, от уколов быстро отказались. Единственное, что ему слегка помогало, — это легкое поглаживание спины во время приступа. Понятно, что простое поглаживание спины не могло снять приступ, но никакого другого способа облегчить страдания Хосе не было.

— Серхио, Серхио, Серхио, включи музыку!

Хосе осел на кровати, стеная, с искаженным болью лицом. Тихонько потирая ему спину, я обернулся к Киоко и Ральфу. Первая стояла с растерянным видом, а второй — с брезгливой миной. Я сказал им:

— Подождите, пожалуйста, в холле. Я присоединюсь к вам, как приступ пройдет.

— Что это с ним было? — спросил меня Ральф, когда я спустился в холл.

Си Юнг по-прежнему смотрел мексиканские мультики с ничего не выражающим видом.

Приступ у Хосе длился пару минут, я поставил ему кубинскую музыку и ушел, пообещав скоро вернуться. Я вложил ему в руки звонок вызова врача и коммутатора экстренной связи. Если с Хосе что-либо случится, то на двух табло, у входа и в офисе, тут же замигает номер его комнаты и зазвенит звонок вызова.

— САД, СПИД-ассоциированная деменция, это один из симптомов СПИДа, он начинает развиваться, когда вирус поражает мозг.

Киоко сидела со мной рядом, Ральф слушал стоя. Было очевидно, что он боялся сесть на стул в этом логове больных СПИДом.

Киоко внимательно смотрела на меня, ловя каждое слово.

— Однако в случае с Хосе дело не только в этом. Он приукрашивает свое прошлое, он стер из памяти все дурные воспоминания и теперь пребывает в уверенности, что был великим танцором, живет в выдуманном мире былой славы. Вы же знаете, он эмигрировал вместе с семьей с Кубы в пятилетнем возрасте; я тоже эмигрант из Аргентины, жизнь не очень ласкова к изгнанникам и беженцам. Так или иначе, пусть это останется между нами, ему не так долго осталось жить. Господь, конечно, простит Хосе стремление приукрасить свое прошлое.

Я говорил медленно, стараясь выбирать выражения попроще, чтобы быть уверенным, что Киоко меня понимает, и она внимательно слушала, время от времени кивая головой.

Девушка казалась очень озабоченной состоянием Хосе. Она слегка опустила голову, когда узнала, что Хосе недолго протянет.

Я испытал странное облегчение. Когда Киоко на меня так пристально смотрела, я, несмотря на свой возраст, чувствовал, что мое сердце бьется сильнее. Еще мне хотелось, чтобы девушка поскорее смирилась с обстоятельствами и ушла. Из ее краткого объяснения я понял, что Хосе с полгода обучал ее танцам, когда ей было восемь, и это все. Но тот факт, что она приехала к нему из такой дали, и то, как она смотрела на него, показывало, насколько это было для нее важно.

Однако, когда человек теряет память, он становится другим. Удивительно, но она ни разу не спросила, сможет ли Хосе ее вспомнить. Она забыла о себе и заботилась только о состоянии Хосе в настоящий момент. Другими словами, она думала не о том, что Хосе может сделать для нее, а о том, что она может для него сделать.

— Странно, но он отлично помнит свое детство. Десятки раз Хосе рассказывал мне о своем якобы звездном прошлом и выдуманных подвигах прославленного танцора и прекрасно знает, что меня это коробит. Но он также рассказывает о Майами во время наших прогулок, о своей доброй матери и все такое. Кажется, его семья по-прежнему живет в Майами, думаю, ему хотелось бы с ними увидеться.

Ральф прервал меня:

— Почему же вы не отвезете его туда?

— Общество не может этим заниматься. Здесь находится столько больных, желающих вернуться к родным. Вы представляете, во сколько обойдется отвезти их всех в родные места?

Здесь есть больные из Перу, Колумбии, Венесуэлы, Аргентины, Пуэрто-Рико…

Я был так поглощен разговором, что не услышал звонка. Си Юнг оторвался от своих мультиков и показал мне на номер комнаты Хосе, высветившийся на табло, а затем стал повторять, словно заезженная пластинка:

— Numero cinco, numero cinco, numero cinco…[25]

Я вернулся в комнату: у Хосе, похоже, был очередной приступ боли, он скорчился на кровати и испускал стоны, подобные военному кличу индейцев. Я стал осторожно поглаживать ему спину, приговаривая тихонько: «Сейчас пройдет, Хосе, я уже здесь, сейчас все будет хорошо, я вернулся».

Киоко, прислонившись к стене, смотрела на нас обеспокоенным взглядом. Она подошла к окну: что-то привлекло ее внимание. Девушка услышала звук. Негромкий металлический звон беспрестанно примешивался к стонам Хосе. Звук, напоминавший позвякивание вилки о край стеклянной посуды. Нет, пожалуй, он длился дольше, чем звук от удара вилкой.

Киоко приоткрыла штору: между шторой и окном были подвешены металлические колокольчики в форме церковного колокола. Они подрагивали на ветру и звенели. Киоко поймала пальцами свисавший бумажный кончик и долго на него смотрела, это была фотография: Хосе в детстве со своей совсем еще молоденькой матерью.

— Майами далеко отсюда? — спросила Киоко, выпустив колокольчики из рук.

Я ответил:

— Восемьсот или девятьсот миль.

И тут, за возобновившимся звоном колокольчиков, услышал внятный голос Киоко:

— Я отвезу его туда.

Ральф совсем рассердился. Холл постепенно заполнился людьми: Си Юнг выключил телевизор и теперь читал колонку биржевых новостей в латиноамериканской газете. Два пациента и два волонтера играли за столиком в шахматы. За другим столиком крупная женщина, врач по имени Кари, не переставая курить, заносила в журнал данные с десятков снимков легких. Ральф начал быстро выговаривать Киоко с сердитыми нотками в голосе, хорошо различимыми, несмотря на то что он старался говорить тихо, чтобы кроме спутницы его никто не услышал.

— Браво, Киоко, гениальная мысль! Ты повезешь больного СПИДом за сотни миль отсюда, далеко на юг, к этим консерваторам. В жизни не слышал ничего лучше, браво!

— Ты забыл? Я дальнобойщица, — ответила Киоко, не очень понимая причину такой реакции Ральфа. — В Японии я проезжаю не меньше трехсот миль в день. Это ерунда, через три дня я буду в Майами.

Ральф пожал плечами и красноречиво покачал головой: мол, зря стараюсь. Потом посмотрел на меня. «Эй, скажи что-нибудь, ведь ты заварил эту кашу» — говорил его взгляд.

— Дело не только в расстоянии, Хосе нуждается в постоянном уходе. К тому же, как это ни печально, в провинции дискриминация и предрассудки против больных СПИДом очень сильны.

Ральф водил пальцем, показывая поочередно то на меня, то на Киоко, будто хотел сказать: вот видишь, слушай внимательно, что тебе говорят. Этот жест, похоже, вызвал у Киоко раздражение. Таким образом, я понял, что есть по крайней мере одна вещь, которую Киоко не любила: когда вмешиваются в ее дела.

— И потом, это большие расходы.

— Деньги? Это не проблема. Лучше объясните, какой уход нужен Хосе.

Сначала я, как и Ральф, почувствовал некоторое раздражение из-за легкомыслия этой японки, ничего не знающей о Соединенных Штатах. Проехать девятьсот миль от Нью-Йорка до Майами с больным СПИДом в последней стадии заболевания было, конечно же, непростой задачей. Но решимость Киоко оказалась непоколебимой. Достаточно было заглянуть девушке в глаза, чтобы понять: она не отступится. Она всегда так жила. Киоко была не из тех, что идут за большинством; нет, она самостоятельно оценивала ситуацию и принимала решения во всех случаях жизни.

— Киоко, об этом не может быть и речи.

Ральф наклонился к ней:

— Послушай, ты милая девушка, но ты не знаешь всей правды об этой стране. Здесь полно насилия и преступлений, и это не игрушки. Я не прощу себе, если такую хорошую девушку сожрут с потрохами.

Не помню точно, как он сказал: съедят с потрохами или сожрут. Ральф — человек искренний, и, естественно, он сказал это безо всякого злого умысла. Я ясно видел, что парень о ней беспокоится. Это не были слова шофера, обращенные к клиенту. Ральф говорил с ней, как говорят с другом, когда хотят его в чем-то убедить. Он действительно заботился о девушке. Но при этом относился к Киоко как к маленькой. Она и правда выглядела совсем молодо и производила впечатление девушки неискушенной и неуверенной в себе. Но Ральф не понял одну вещь. В этом хрупком теле, готовом, казалось, сломаться, было столько же воли, сколько молодой крови и свежих клеток.

Киоко рассердилась:

— Ральф, если ты боишься СПИДа, то можешь ехать домой, я сама доберусь до Манхэттена.

Она вытащила из кармана пачку банкнот и сунула Ральфу долларов триста. Когда клиент велит шоферу ехать, тому ничего не остается, как повиноваться. Негр яростно швырнул деньги в фуражку и сказал, выходя из холла:

— Я не боюсь, но мне грустно, вот и все.

В тот же вечер мы начали готовиться к транспортировке Хосе. Киоко сказала, что она оплатит все дорожные расходы, и многие волонтеры оказали ей посильную помощь.

Но больше всего мы с Киоко были благодарны Каридад Диас и Марку Адальберту.

Каридад — тридцатитрехлетняя американская докторша доминиканского происхождения, женщина весьма дородная. Сначала она прочитала Киоко лекцию о бесчисленных лекарствах, которые Хосе должен принимать ежедневно. Киоко записала дозировку для каждого: «Одну таблетку перед завтраком, одну после завтрака, одну перед обедом…» и так далее. Потом она все это как следует упаковала.

Затем Кари объяснила, как пользоваться капельницей. Хосе почти ничего не ел, кроме мороженого и бананов, поэтому его надо было подпитывать внутривенно, а также вводить антибиотики. Капельницы легко ставить, когда привыкнешь к этому делу, но нужно быть очень осторожным с иглами, их надо складывать в специальную упаковку и немедленно выбрасывать.

Марк, сын чиновника эквадорской армии, раздобыл микроавтобус, вмещавший до пятнадцати человек, в котором было удобно везти Хосе до Майами. Он не только выторговал его за минимальную цену, но и переделал внутри, заменив задние сиденья на деревянную лежанку, обитую матрацем, чтобы Хосе мог ехать лежа.

Микроавтобус ярко-красного цвета.




ИНТЕРМЕДИЯ Киоко II

Я вернулась в гостиницу одна среди ночи.
Совершенно обессиленная, однако не усталость вызывает во мне желание зарыться под одеяло.
Я встретила множество людей, размышляла над кучей вопросов, но теперь меня занимает только Хосе. И я не желаю думать ни о чем другом, пока не привезу его в Майами.

Правда, меня огорчает, что так вышло с Ральфом.

Он был так добр, столько со мной возился, и вот мы расстались, поссорившись.

Такое со мной часто случалось с самого детства.

Я решала, что для меня важнее всего, и не думала больше ни о чем, кроме этого.

С самого раннего детства любая проблема, пусть самая маленькая, приводит меня в такое тревожное состояние, что я почти все забываю, как если бы окружающий мир вдруг обрушился.

Должно быть, это связано с преждевременной смертью моих родителей.

Где-то в моем сердце, в потайном уголке моего существа живет эта мысль: мир может рухнуть в одночасье.

Если я не буду знать, что является для меня самым важным в каждый конкретный момент, то не сумею противостоять своей тревоге.

Если постоянно не следить за своими страхами, они начнут множиться и в мгновение ока разрушат мой мир.

И если бы Хосе не научил меня танцевать, я бы всего этого так и не поняла.

Танец помогает мне забыть обо всем неприятном, я поняла это еще в восемь лет.

Однако, как только я решаю, что для меня самое важное, это плохо сказывается на всем остальном.

Например, эта история с Ральфом.

Не знаю, сколько раз мне повторяли еще в начальной школе: «Из-за своего свинского характера ты растеряешь всех друзей».

А друзья — это важно.

Но есть вещи поважнее друзей.

Я развернула карту восточного побережья Соединенных Штатов на столе гостиничного номера.

Нью-Йорк, Нью-Джерси. Пенсильвания, Мэриленд, Вирджиния, Северная Каролина, Южная Каролина, Джорджия, Флорида. Вот штаты, которые я буду проезжать, следуя в Майами.

Я сказала себе: «Ничего, я ведь к этому привыкла на работе».

Если внимательно смотреть на дорогу и крепко держать руль, то благополучно доедешь до любого места, будь оно в Японии или в Америке.




^ VI Пабло Кортес Альфонсо II

— Держись, Хосе, не вздумай умереть, прежде чем доберешься до Майами, хорошо?
Была уже глубокая ночь, когда раздался телефонный звонок. Звонил этот аргентинец, гомик Серхио, он сказал, что на следующий день Хосе уезжает в Майами, и предложил прийти попрощаться с ним. Мне все не нравится в этом типе, Серхио: его маленькая головка с правильными чертами лица, странно гладкая кожа, женственные руки, дорогие костюмы, воняющее лекарствами дыхание — все.

— Эй, Пабло, мы должны быть благодарны Японии. Знаешь, ведь это японка везет Хосе на машине в Майами.

«Что это за история, — подумал я, — не пойму, радоваться мне или огорчаться». Это та девчонка, уж точно. А мать Хосе, моя сестра Алисия, она же ничего не знает! Она воображает, что ее сын все еще преподает танцы в Нью-Йорке. А у Хосе в голове каша вместо мозгов. Он считает себя прославленным танцором и думает, что мать примет его с распростертыми объятиями. Алисия — гордая женщина, кубинка с каталонской кровью, и при этом ужасно консервативная. Что может подумать о СПИДе женщина, которая за всю свою жизнь не выучила больше двух английских слов и сердится, когда таксисты не понимают ее испанского?

Женщина, не склонившая головы ни перед Фиделем, ни перед Батистой.

Все это ужасно меня расстраивало, я закрыл бар раньше обычного и пошел в одну из тех лавок, что открыты круглосуточно, где купил самую большую банку с ветчиной. Алисия всегда обожала ветчину, с самого раннего детства, и почему-то она особенно любила ветчину в банках. На такси я добрался до автовокзала и, со стаканчиком безвкусного кофе в одеревеневших от холода руках, стал ждать автобуса. По дороге в Квинс я пришел к выводу, типичному для моей жизненной философии: раньше или позже сестра все равно узнала бы правду, это лишь вопрос времени. В важные моменты жизни я имею обыкновение сформулировать какое-нибудь заключение, подходящее к ситуации. Наверное, это мудрость изгнанника: я отказываюсь сгибаться под тяжестью несчастий и мучиться двойственными чувствами. Удастся Киоко довезти Хосе до Майами или не удастся, но в день, когда Хосе не станет, Алисия будет ужасно горевать, и она все равно узнает, что он умер от СПИДа. Может, она уже знает. Женщины, особенно матери, все знают заранее. Хосе хочется увидеться с матерью. Значит, что бы Киоко ни пыталась сделать, хуже уже не будет.

Я приехал еще затемно. Киоко, Серхио и другие волонтеры выносили вещи Хосе и складывали их в микроавтобус. Было морозно, изо рта у них шел пар. Увидев Киоко, я хотел что-нибудь сказать, но не смог найти слов. Наши взгляды встретились, она мне широко улыбнулась, и странным образом я почувствовал себя совершенно счастливым. Мужчина всегда чувствует себя счастливым, когда ему улыбается молодая и красивая девушка, неважно, какой национальности, но в случае с Киоко это было нечто другое. Мне кажется, тут дело было не в правильности черт ее лица и не в пронзительном блеске глаз. Нечто большее двигало девушкой, заставляло ее размышлять и действовать. Не что-то туманное, не судьба. В языческой религии кубинцев, сантерии, есть бог-громовержец по имени Чанго. Ему посвящен танец, состоящий из повторяющихся движений, когда танцор ловит в воздухе могучую энергию Чанго и собирает ее в низу живота. Через Чанго танцор пытается поймать космические силы и войти в поток Вселенной, и, мне кажется, Киоко следовала именно этому потоку. Она чувствовала, думала и действовала, повинуясь сильному и естественному течению. И передавала эту энергию окружающим. Именно поэтому если она вас не замечала, то казалось, что сама Вселенная забыла о вас. Но если она улыбалась, вас охватывала необычайная радость.

Личные вещи Хосе представляли собой кучу диковинного хлама. Кипы журналов; картины, неумело написанные маслом бог весть кем; запачканные, воняющие лекарствами тряпки; вентилятор; чайник; кофейные чашки; старая одежда.

Пятнадцатиместный микроавтобус, заполненный этим хламом и несметным количеством медикаментов. стал похож на mobile home[26] для больного. У окошка висели колокольчики с прикрепленной внизу фотографией совсем еще молоденькой Алисии и маленького Хосе. Это были металлические колокольчики с таким приятным звоном, который редко услышишь. Когда закончили с вещами, Хосе забрался в машину и вытянулся на специально установленном ложе. Наконец можно было отправляться; Киоко посмотрела долгим взглядом на колокольчики.

— Держи, это ветчина для Алисии, она ее очень любит.

— Спасибо, Пабло, мама будет довольна, это верно, она обожает ветчину.

— Хосе, скажи мне правду, ты действительно не помнишь эту японку?

— Никогда в жизни ноги моей не было в Японии, поверь мне. В любом случае, говорят, японцы любезны, да? Только представь, предпринять такое путешествие, до самого Майами, специально ради меня!

Не думаю, что он мне врал, говоря так. Даже в детстве Хосе никогда не был лгуном, а какой ему сейчас прок от вранья? Однако девочки очень меняются, вырастая. Киоко было восемь, когда она танцевала с Хосе. Если бы родной отец покинул дочь в восьмилетнем возрасте и увиделся с ней вновь, когда ей стукнул двадцать один год, я не уверен, что он бы ее узнал.

— Держись, Хосе, не вздумай умереть, прежде чем доберешься до Майами, хорошо? — сказал я, взяв его за руку, перед тем как захлопнуть дверцу автомобиля.

Его руки, раньше почти черные, теперь были белыми, как мыло.

— Нет-нет, я продержусь, — ответил он, пытаясь пожать мне руку, но у него не было на это сил.

«Возможно, Хосе не протянет до конца путешествия», — подумал я и быстро закрыл дверцу, потому что почувствовал, как слезы закипают у меня в глазах.

Я отвернулся и посмотрел, что происходит у переднего сиденья: у этого гомика Серхио был растерянный вид. Киоко только что спросила, как выехать на трассу Интерстейт 95, и никто не мог ей ответить. Мне казалось, что выезд находится со стороны Нью-Джерси, но я не был уверен и остался стоять молча в стороне. В этот момент мы увидели Ральфа, подъехавшего на розовом мотоцикле с коляской. На корпусе мотоцикла была нарисована пицца. Понятно, этот тип работал продавцом пиццы. Похоже, у него самого была пицца рерреroni sausage[27] вместо головы.

— Эй, Киоко, следуй за мной, я вывезу тебя к началу трассы! — вот что он бросил ей на ходу, полностью проигнорировав меня и Серхио, после чего его мотоцикл, издавая страшный рев, удалился по улицам Квинса навстречу занимающейся заре, а за ним следом поехал ярко-красный микроавтобус Киоко.

У этого педика Серхио был грустный вид. оттого что девушка уехала, даже не обняв его на прощанье. Я тоже почувствовал себя одиноким.

instituti-razvitiya-v-rossijskoj-federacii-materiali-k-zasedaniyu-soveta-po-konkurentosposobnosti-i-predprinimatelstvu.html
institutional-effects-as-determinants-of-learning-outcomes-exploring-state-variations-in-mexico.html
instrukci-ya-po-buhgalterskomu-uchetu-v-uchrezhdeniyah-sostoyashih-na-byudzhete-organizaciya-buhgalterskogo-ucheta-stranica-11.html
instrukci-ya.html
instrukcii-o-poryadke-formi-rovaniya-vedeniya-i-hraneniya.html
instrukcii-po-ohrane-truda-tipovaya-instrukciya-po-ohrane-truda-dlya-komandira-studencheskogo-stroitelnogo-otryada.html
  • knigi.bystrickaya.ru/sankt-peterburg-konservativnaya-alternativa-kodifikacii-russkogo-prava-v-pervoj-treti-xix-veka.html
  • literatura.bystrickaya.ru/sotrudnichestvo-regionov-sovetskogo-soyuza-i-stran-chlenov-sev-v.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/tema-8-fajli-tipizirovannie-fajli-tekstovie-fajli-tema-1-etapi-resheniya-zadach-na-evm-algoritmizaciya-osnovnie.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-zanyatiya-provodyatsya-na-baze-laboratorij-nii-pp-i-kafedri-retem-po-discipline-pribori-i-datchiki-ekologicheskogo-kontrolya.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/trudi-gorakshi.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/skazka-ob-artiklyah-articles-the-indefinite-article-aan.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/lekciya-31-otveti-na-voprosi-lekciya-psihicheskie-yavleniya-i-zhiznennie-processi-segodnya-mi-nachinaem-tovarishi-kurs.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/scientific-and-technological-progress.html
  • essay.bystrickaya.ru/chast-v-sahar-chaj-kofe-vojna-o-chem-eta-kniga.html
  • college.bystrickaya.ru/-1predpolozhim-chto-vse-moneti-pyatirublevie-togda-225-110r-uchitel-matematiki-visshej-kategorii.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/programma-dopolnitelnih-mer-po-snizheniyu-napryazhennosti-na-rinke-truda-goroda-moskvi-v-2011-godu-stranica-7.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/obyom-disciplini-dlya-studentov-uchebno-metodicheskij-kompleks-nalogovoe-pravo-udk-bbk-n-rekomendovano-k-izdaniyu.html
  • urok.bystrickaya.ru/primenenie-plastmass-konspekt-lekcij-po-discipline-vosstanovlenie-detalej-i-povtornoe-ispolzovanie-materialov.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/praktikum-ekaterinburg-2010-chornovol-e-p-ciganov-s-i-mezhdunarodnoe-chastnoe-pravo-praktikum-ekaterinburg-urags-2010-152-s.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-2-politicheskie-i-pravovie-ucheniya-v-gosudarstvah-drevnego-vostoka-o-e-lejsta-moskva-zercalo.html
  • turn.bystrickaya.ru/plan-zasedanij-sekcij-metodicheskogo-obedineniya-na-2011-2012-g-g-serpuhovskoe-metodicheskoe-obedinenie-prepodavatelej.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/raschet-tarifnih-stavok-v-strahovanii-chast-5.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-4-velikodushie-chogyam-trungpa-rinpoche-meditaciya-v-dejstvii.html
  • letter.bystrickaya.ru/obshie-svedeniya-dokumentaciya-ob-aukcione-49-zakupka-uchebnoj-literaturi-orenburg.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/psihologo-pedagogicheskie-osobennosti-vospitatelnoj-raboti-s-nesovershennoletnimi-osuzhdyonnimi-na-sovremennom-etape-reformirovaniya-ugolovno-ispolnitelnoj-sistemi-minyusta-rossii-stranica-5.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/primernie-uprazhneniya-dlya-obucheniya-savina-m-v-v67-volejbol-uchebnik-dlya-visshih-uchebnih-zavedenij-fizicheskoj.html
  • control.bystrickaya.ru/chast-tretya-o-duhovnoj-otvage-starec-paisij-svyatogorec-tom-ii-duhovnoe-probuzhenie.html
  • apprentice.bystrickaya.ru/vlastnie-otnosheniya.html
  • student.bystrickaya.ru/13-09-17-09-data-zakritiya-fontanov-v-petergofe.html
  • esse.bystrickaya.ru/r-a-garifullin-18-sentyabrya-2013-g-soglasovano.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/marlou-yu-pri-uchastii-sajleo-dzh-m-28-piar-v-elektronnih-smi-per-s-angl-n-v-kiyachenko-stranica-11.html
  • institute.bystrickaya.ru/ezhekvartalnijotche-t-emitenta-emissionnih-cennih-bumag-za-i-kvartal-2007-g-stranica-15.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/obrazi-nauki-i-uchenogo-v-obshestvennom-soznanii-perevod-s-anglijskogo-a-yu-antonovskogo-15.html
  • pisat.bystrickaya.ru/ti-i-trudovih-resursov-novosibirskoj-oblasti-dalee-soglashenie-yavlyaetsya-osnovoj-dlya-razrabotki-rukovoditelyami-gosudarstvennih-obrazovatelnih-uchrezhdenij-novo-stranica-4.html
  • control.bystrickaya.ru/biblioteka-vsemirnoj-literaturi-tom-9-stranica-23.html
  • urok.bystrickaya.ru/prikaz-12-ob-organizacii-rabochej-gruppi-dlya-podgotovki-publichnogo-doklada-prikazivayu.html
  • desk.bystrickaya.ru/polozhenie-o-provedenii-otkritogo-molodezhnogo-f.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/otchet-o-geologicheskom-izuchenii-nedr-obshie-trebovaniya.html
  • klass.bystrickaya.ru/administrativnij-reglament-ispolneniya.html
  • urok.bystrickaya.ru/prilozhenie-1federalnij-zakon-rossijskoj-federacii-ob-osnovah-turistskoj-deyatelnostiv-rossijskoj-federacii-ot-24-noyabrya-1996-g-132-fz.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.