.RU

Книга первая клад - страница 7


как Поплева это делал. В течение многих лет Тучка читал те же или почти те же книги, с тем же или почти с тем же успехом прибегал к тем же самым упражнениям и так же как старший брат старался не отлынивать от духовной работы. Так что, если Асакон не повиновался побудительным велениям Тучки, то не следовало теперь напирать на то, как это сделал Поплева. Нужно было озаботиться тем, как это выйдет у Тучки.

Оба это понимали. И Золотинка, обязанная, что бы там ни было, держать сколь можно круче к ветру, тоже это понимала. И все же красный от досады, от бесплодных усилий Тучка отер испарину и снова обратился за помощью:

– Как это у тебя?..

– Ты торопишься, – мягко попрекнул Поплева. – Не нужно суетиться. Терпение. Настойчивость и, главное, вот эта уверенность в себе. Асакон ведь чувствует, кто его боится. Раз оробеешь и он уж к себе не подпу-у-устит, – протянул Поплева, сообразив, что сболтнул лишнего – под руку.

К несчастью, Тучка только тем и занимался, что уговаривал себя успокоиться, от этого он злился еще больше и так бесплодно провозился с Асаконом еще с полчаса. Золотника не вмешивалась, мучаясь от невозможности помочь такому большому, умному и сильному, во всем превосходящему ее Тучке. Поплева тоже страдал, все порывался что-то подсказать. И, наконец, решился прекратить эту муку своей властью:

– Ну, раз на раз не приходится. Отдохни. – Он забрал Асакон у брата и убрал его с глаз долой.


Другого раза уже не случилось – ни у Тучки, ни у Золотинки, ни у Поплевы. Над заметно притопленными “Рюмками” взмыла, забирая все выше, большая черная птица... ворона. Вот показала она во всю ширь резные, обрамленные маховыми перьями крылья, прошла над головами и растворилась в небе, исчезающей точкой над крышами Корабельной слободы. Скоро ворона напомнила о себе снова, она возвратилась прежде, чем, вынужденная одолевать противный ветер, лодка причалила к плавучему дому. Все притихли, чувствуя невозможность говорить непринужденно и громко.

– Главное не подавать виду, – в полголоса, только-только чтобы слышали заметил Поплева.

Разрушения на “Рюмках” бросались в глаза: купы зелени на шканцах исчезли, словно опрокинутые бурей. Двери нараспашку, всюду земля с перепутанными плетями жалких, иссохших огурцов – ладно. Пропали оконницы со стеклами, на месте окон кормового чердака зияли пустые глазницы – что ж, разгром, в общем, соответствовал ожиданиям. Но зачем раскурочили замки, если, покидая плавучий дом, братья предусмотрительно оставили двери не запертыми?

И опять: разная дрянь, включая вытертую метелку, все исчезло бесследно, а дорогая утварь, два сундука с добром, заблаговременно затопленные в трюме, благополучно пережили нашествие.

Хозяйственные хлопоты, казалось, не оставляли обитателям ”Рюмок” времени вспомнить о вороне. И все же перекрикивались они друг с другом чуть громче, чем требовалось. Верно, они имели как раз в виду удобства невидимо присутствующего соглядатая, ушам которого и назначались несколько назойливые проявления непринужденности. Ворона, как скоро обнаружилось, пристроилась за кормой на сваях.

Трудное при всех обстоятельствах умение забыть о том, что за тобой присматривают, хуже всего давалось Тучке в его неопределенном, взвинченном состоянии. Ликование его по поводу вновь обретенного топора заключало в себе нечто чрезмерное, и с чрезмерным же ожесточением обрушился он на новую, только утвердившуюся власть законников, сваливая при этом в одну кучу и самоуправство городской стражи и нахальство всех этих столичных штучек, что понаехали, понимаешь, наводить порядок.

– Полно, Тучка! – не выдержала Золотинка. – Ты ведь не думаешь в самом деле, что это справедливо и согласно с законами высшего блага, когда княжич Юлий упрятан в сырое подземелье с крысами ни жив ни мертв? – Отставив подальше, чтобы не обливаться, Золотинка держит перед собой охапку раскисших нарядов, которые она только что извлекла из гнилой воды трюма.

– Послушай меня, Золотинка! – отзывается Тучка, остановившись посреди палубы, волосатые ноги его в закатанных выше колен штанинах черны от жирной огородной земли. – Я в подземельях не бывал. Думаю и дальше как-нибудь так устроиться, чтобы от сумы да от тюрьмы уберечься. Но вот что я тебе скажу: я прожил на свете сорок пять лет и за всю свою жизнь не видел от злодейки Милицы никакого зла.

Соглядатай неизбежно присутствует в каждом горячечном замечании, в каждом несдержанном жесте и не слишком хорошо обоснованном мнении. Мы честные граждане, нам нечего скрывать, даже если мы чуточку храбримся в наших вольных, не предназначенных для чужих ушей разговорах – вот что выражает эта несдержанность.

– Ничего не могу сказать о Рукосиле и говорить не стану, – продолжает Тучка, нисколько не смягчаясь. – Зато я знаю епископа Кура Тутмана, я знаю его лично. Кур Тутман – достойнейший человек! – Поплева на шканцах только пожимает плечами и ничего не говорит, но переглядывается с Золотинкой весьма выразительно, и это взаимопонимание за счет третьего окончательно выводит Тучку из равновесия. – Достойнейший! – повторяет он с вызовам. – Я знаю Миху Луня, он представляется мне... человеком… значительных побуждений. И это довод. Законники разгромили и разграбили мое жилище – это другой довод. Не стану возражать, если вы укажите мне на это обстоятельство, как на довод: законники разгромили “Рюмки”. А общих рассуждений не надо.

– Послушай, Тучка! – говорит Золотинка, бессознательно комкая в руках мокрое тряпье – вода обливает ноги, живот мокрый. Золотинка возбуждена. – Пусть Миха не обижается, я бы и в глаза ему сказала, если бы встретила...– голос ее звенит. – Всего в нем намешено и хорошего, и дурного... Мутный человек – вот что. Мутный.

– Бесполезный спор, – пытается показать пример благоразумия Поплева, но и сам заводится, начиная защищать законников, Юлия, Рукосила и вообще – всех наших.

А Золотинка, глянув невзначай за борт, натыкается на бесстрастный, лишенный всяких признаков созерцательности взгляд – две блестящие бусины – одна и другая по сторонам черной узкой головы. Это даже и взглядом нельзя назвать. Второй или третий час сидит, словно приклеившись к просмоленному канату, ворона и терпеливо впитывает в себя весь этот словесный мусор.

– Свора негодяев! – сердится Тучка на Золотинку. – Но ты тут причем. Ты же не негодяйка! Какого же черта ты тогда с ними?!

– И про Миху скажу! – огрызается Золотинка. – Всему-то он цену знает, а себя полагает выше добра и зла. Потому-то он Миха Лунь, а не Ощера Вага. Волшебник средней руки и ничего больше. Человек, который застрял на распутье. И того хочет, и этого – всего сразу, а так не бывает. Надо выбирать. От чего-то отказываться, – говорит она во внезапном прозрении. – А он хочет всего сразу. Потому-то и Колчу держал. Потому-то нетронутую душу ищет. Всю-то он мудрость превзошел, талантом он не обижен, души только нет. Души только в нем и нету. А что талант? Талантливых волшебников много! Состоявшихся мало. Сочти! Что талант, коли души нету! Вот он и рыщет по свету, где бы чужой души подзанять.

Едва ли Золотинка и сама толком понимает, что такое говорит с пронзительной силой убеждения. Едва ли она сумеет избежать сомнений, когда успокоится. Едва ли сможет тогда избавится от неуверенности в собственном праве судить и выносить приговоры – но сейчас внезапная ее догадка походит на откровение.

– Вот ты как судишь, – говорит Поплева. поглядывая туда, где прячется за бортом ворона. Он подергивает себя за ухо.

А Тучка ничего не говорит. Все принимаются за работу. Работы много, и на душе у всех скверно.

Ворона улетает, не попрощавшись.

Некоторое время они еще притворяются, что не видят быстрого, почти без взмахов скольжения птицы над гладью затона, и лишь когда черный, меняющий очертания комок – брошенная в небо тряпка – исчезает над прибрежными зарослями, обитатели “Рюмок”, оставив дела, сходятся вместе.

Все трое после недолгого обмена мнениями приходят к мысли, что показали себя настоящими дураками.

Утешительное соображение.


Ворона возвратилась на заре. Солнце, долго тратившее силы на то, чтобы закрасить подол неба в жиденькие розовые тона, показало наконец заплавленный между изломами гор край. И вот, когда снова, в который раз выяснилось, что солнце ничего не утратило в своих ночных блужданиях – ни извечного блеска, ни изумительной правильности очертаний, – возникшая из зари ворона бесстрашно занеслась над низко стоящим светилом, провалилась, оплавляясь в огненном жерле, и вновь возникла – ближе. Черный, лишенный подробностей, но беспрерывно меняющийся очерк – полет птицы различался лишь взмахами крыльев.

Золотинка беспокойно почесывала ногу об ногу, подумывая, не разбудить ли братьев, но те и сами не заспались, вышли на лежащую в плоской тени палубу. Розовым были окрашены внутренности борта, надстройки и слегка припухшие со сна лица.

Словно уклоняясь от внимания людей, ворона вильнула в сторону, как вдруг, поджав крылья, пал сверху огромный орел – и хвать! ворону когтями. Та задушено каркнула, сразу превратившись в беспомощно трепыхающий комок перьев.

Ни люди, ни ворона, остерегаясь друг друга, никак не ожидали такой ужасной превратности. Золотинка вскрикнула, не понимая, кому сочувствовать, Поплева вцепился руками в поручень. С размочаленной добычей в когтях орел взмыл еще выше, взмахами могучих крыльев пошел вокруг судна, заскользил вниз и вдруг в мгновение ока свалился до самой воды. Чтобы видеть, люди метнулись к другому борту.

Извернувшись на лету, орел клюнул жертву – огромный железный клюв блеснул. И тотчас же в когтях птицы очутилось человеческое тело – необыкновенно большое от мгновенной перемены соразмерностей между хищником и жертвой – тело прогнулось, хлопнула на ветру многоцветная юбка и взметнулись волосы. Внезапная тяжесть камнем увлекала орла – тело плюхнулось в воду – орел взмыл.

– Боже! – промычала, зажимая рот, Золотинка.

Поднятая всплеском рябь вязла в неподвижности черных утренних вод.

Орел уходил, забираясь в беспредельную высь, где некому было дать отчет в только что совершенном убийстве.

– Поплева, – молвила Золотинка, – ждать больше нечего. Возвращай Миху. Мы все равно не поймем, что здесь происходит.

Воображение Золотинки проникало под гладь затона, отмеченную только легкой, подобной дыханию рябью. Видела Золотинка замутившиеся клубами тины воды. Бессмысленными глазами глядит в сумрак глубин прилегшая на дно ведьма...

– Где ножницы? – спросил Поплева из-за приоткрытой двери чердака.

– Ножом обрежешь! – сухо возразил Тучка.

Больше Поплева ничего не сказал, и вдруг, почти тотчас громыхнуло:

– Спасибо, товарищ! – Миха Лунь, верно, не сразу вернул себе способность приноравливать голос к размерам помещения и нуждам собеседника и потому должен был поправиться, повторить тише: – Спасибо!

Толчком изнутри дверца распахнулась, согнувшись под круто вырезанной притолокой, грязный от сажи волшебник вышел на палубу и одарил мир, сияя белками глаз, самой щедрой своей улыбкой. Мгновение спустя, отказавшись от намерения обнять и расцеловать увернувшуюся девушку, он раскинул руки и повернулся к подателю жизни солнцу, чтобы принять в объятия цветущую благодать. Кажется, на лице его все еще оставался вчерашний, явившийся в миг исчезновения страх. И тем естественнее звучали самые возвышенные, проникновенные слова:

– Друзья мои! Товарищи и соратники! Отныне и навсегда один из выдающихся волшебников современности Миха Лунь, обладатель и повелитель великого Асакона, ваш неоплатный должник. Приказывайте. Располагайте. Распоряжайтесь. Прошу вас, распоряжайтесь мною, как вещью. Более сильного желания у меня нет, хотя, по правде говоря, ужасно хочется пить.

Когда Миха выпил полный ковш воды, дождался второго и затем уже, бурно вздыхая, утер рот, в глазах его заблестели слезы.

– Жизнь! Солнце! Друзья! – повторил он с таким искренним волнением, что Золотинка чего-то устыдилась. – Друзья! Я действительно никогда этого не забуду!.. Какое сегодня число? Какая власть? Кто в городе? Что слышно из столицы?

В немногих словах Поплева пересказал все, что было необходимо Михе, чтобы сообразить обстоятельства. Возвращенный из небытия, волшебник не имел ни малейшего представления о том, сколько прошло времени: час, сутки, или десять лет. Он мог судить о времени только по косвенным признакам, по тому, например, что Золотинка вместе с переменой места не постарела мгновенно лет на сорок.

– Кто эта женщина? – спросил Поплева, когда описал столкновение между вороной и орлом.

– Рукосилов оборотень, – сразу нахмурился Миха. – Или наоборот, Милицын. Кто еще может Рукосилу противостоять? Теперь никто. Все это очень скверно. Очень.

– Так ли уж велика опасность? – сунув руки в карманы, Тучка покачивался, слегка отрывая пятки от палубы.

– Велика! – резко ответил Миха Лунь и снова принялся пить. – Друзья мои, – продолжал он, отдышавшись после того, как вернул ковш. – Я нуждаюсь в вашей помощи. Если поможете – я спасен. Если нет – погиб. В любом случае признательность моя не станет меньше. – Указательным пальцем левой руки он провел по Асакону, и эта сдержанная нежность случайным лучом высветила для Золотинки главную и, несомненно, глубокую привязанность волшебника. Он любил Асакон. То была привязанность, окрашенная всем разнообразием человеческих переживаний. Единственная страсть Михи. Только теперь можно было в какой-то мере осознать, что значило для волшебника отдать камень в чужие руки.

– Бежать, бежать... Вы поминали при лазутчице Асакон? – обеспокоился вдруг Миха.

– Ни в коем случае! – кратко заверил Поплева. – Но дело в том, что... я разглядывал морское дно, ну и все такое... Вообще мироздание. Но это было в открытом море. Без соглядатаев.

Миха Лунь глянул, прищурившись:

– Морское дно? С помощью Асакона? В самом деле? – В лице его явилось нечто особенное. – Товарищ, я снимаю перед вами шляпу. – Никакой шляпы на измазанной сажей лысине, конечно, не было, но сила выражения от этого нисколько не пострадала. – Вы, товарищ Поплева, один из величайших волшебников... чародеев и кудесников современности. Вы должны это знать. И, конечно, не мне, который всем вам обязан, – всем! – не мне это от вас скрывать. Рукосил вам этого не скажет. Милица не скажет, никто не скажет. Потому что они вам в подметки не годятся. Я хочу, чтобы вы это знали – вы необыкновенно талантливы. – Бедный Поплева заливался мучительной, багрового цвета краской. – Если вам в руки когда-нибудь попадет настоящий, настоянный на судьбах поколений камень... Ваша всемирная слава обеспечена.

– Хотите есть? – сказал Поплева.

– Да, только быстрее, – сразу переменился Миха Лунь. – Мешкать нельзя, я должен бежать немедля.

– Рукосил страшный человек и могущественный волшебник, – продолжал Миха Лунь за едой. – Могущественный волшебник! И скоро в этой стране никому другому не останется места. Бррр! Никому. Что касается меня, то мне уже не осталось. Я удаляюсь – в дебри, во льды, в чащобы, в пустыню – куда угодно. Везде можно жить, когда нет Рукосила... Дайте мне пояс, – сказал он, покончив с едой и вставая.

Как видно, Миха Лунь ничего не упускал из виду и занялся недостающей в платье частностью не раньше и не позже, чем переделал и переговорил все остальные надобности в порядке их убывающей срочности. Он был хваткий парень, этот Миха Лунь, хотя не столь давно еще, полчаса назад на глазах его блестели слезы.

– Бежать, бежать, – повторил он, приняв от Золотинки кусок белой, несмоленой бечевки. Сердитым взмахом запахнул полы халата – направо и налево с одинаковой тщательностью, обнес ходовой конец пенькового пояса вокруг себя и завязал, завершив таким образом необходимое ввиду предстоящего побега оснащение.

– Медлить не приходится. Единственно, что я не могу бежать, не прибегая к оборотничеству – меня схватят на первой же заставе. – Быстрым взглядом он перебрал всех троих обитателей “Рюмок”, внимавших этим лихорадочным речам с тягостной подавленностью, и сразу же сделал выбор, для чего пришлось ему только повести пальцем, остановившись на Тучке.

– Вы ничем особенно не больны, товарищ?

– Колени крутит... – начал было Тучка, но Миха решительно отмахнулся:

– Пустяки! Не до колен сейчас! Хотя я вынужден буду позаимствовать ваш облик на неопределенно долгий срок. Видите ли, товарищ, – мягче и доверительнее продолжал он, прижимая руку к груди, – я не могу обернуться в первого встречного – вам ли объяснять! Без добровольного согласия это дельце не так-то легко сладить. С вашего позволения, товарищи, я обернусь в Тучку, Поплева проводит меня до среднего течения Белой, дальше, думаю, не понадобится, настоящий Тучка останется здесь охранять девушку, а Золотинка возьмет на себя обязанность заговаривать зубы любопытным, – он улыбнулся. – Решайте скорее, друзья! – и тревожно глянул на высоко ставшее, не красное уже, а блистательно белое солнце. С берега доносилась разноголосица корабельных работ. Принимая во внимание это обстоятельство, Миха благоразумно держался под сенью носовой надстройки.

– Ну, Тучка, тебе решать, – сказал Поплева, старательно избегая всяких чувств.

Тучка вздохнул, сокрушаясь, как кажется, больше по необходимости, но решил сразу. Может статься, выбор волшебника льстил его каким-то неясным и невысказанным представлениям.

Недобрые предчувствия томили Золотинку, и она взялась за дела. Хлопот-то у нее побольше было, чем у этой цацкающейся с Асаконом троицы. Пока они там, в чердаке, шушукались, подготавливая превращение, Золотинка успела пересмотреть и увязать белье – и Поплеве и Тучке. То есть Михе Луню. Она подумала о котле и чайнике. Шильце и мыльце. Дратва и запасные подошвы для сапог. Теплое одеяло ввиду ночных холодов – одно на двоих. И куски просмоленный парусины для защиты от дождя. Так она носилась по всему судну, внезапно останавливаясь и припоминая. Заскочила по необходимости и в носовой чердак, где столкнулась уже с двумя глупо ухмыляющимися Тучками. И сказала: а!


Гнетущая тень неведомого покрывала разлуку.

Затуманенными глазами, не позволяя себе расплакаться, Золотинка провожала парус. Затаившийся на дне лодки Лжетучка, укрытый новым Тучкиным плащом, не лжеплащом, а самым настоящим, суконным на меху плащом, пропал как не было. Да он и не нужен был никому в этом торопливом и тревожном прощании – несуразная подробность, уродство передразнившей самое себя природы.

Тучка, все еще прятавшийся у раскрытой на три пальца двери, встретил ее вопросительным взглядом.

– Вот мы и осиротели, – сказала она и вздрогнула, оттого, что чудовищные слова взошли на ум.

– Типун тебе на язык! – резко возразил Тучка.

Справедливо. Золотинка заставила себя улыбнуться. С некоторой натугой припомнила она, что время завтракать, а Тучка голоден. Но тут обнаружилось, что, потеряв голову от плотно следующих друг за другом событий, Золотинка уложила в лодку для “наших беглецов” все запасы съестного, какие смогла найти, и в доме не осталось ни крошки.

Потом сразу же прояснилось значение того обстоятельства, что разъездную лодку увел Поплева, осталась только крутобокая рыбница, с которой не так-то легко было управиться в одиночку. И речи ведь не могло быть, чтобы Тучка сопровождал Золотинку и показался сегодня в Корабельной слободе – не хватало еще, чтобы у невинных людей начало двоиться в глазах.

– А ты причаль на плоту, где бабы белье стирают, пониже угора, – посоветовал по некотором размышлении Тучка, очень уж оголодавший. – Главное на песок не посадить.

– Ладно, – протянула Золотинка. – Попробую.

Все сошло на редкость благополучно, Золотинка управилась с судном и без посторонней помощи сумела пристать к плоту, где советовал Тучка. Возвратилась она с реки к полудню, набравши запасов дня на четыре.

Широкое лицо Тучки с гладкой макушкой жестких черных волос не показалось над бортом “Рюмок”, сколько Золотинка ни высматривала. Тучка не объявил себя и после, когда Золотинка, замешкав с передним парусом, гулко ударила рыбницу о борт ”Рюмок”. Она забросила причальный конец, но на палубе его никто не принял, хотя Золотинка и решилась окликнуть. Растерянно наблюдая, как соскальзывает обратно веревка, она едва спохватилась снова поднять грот и вернуть рыбницу к повиновению – приметный ветерок относил лодку на близкую уже отмель.

Четверть часа понадобилось раздосадованной совсем уж лишним приключением Золотинке, чтобы снова подняться против ветра и, дважды сменив галс, вернуться к “Рюмкам”. Теперь уж, затаив в душе и обиду, и тревогу, Золотинка полагалась только на себя и заранее приготовилась. Подоткнула юбку за пояс, обнажив загорелые ноги, обвязала вокруг себя причальный конец и разложила веревку так, чтобы не запутаться в ней во время прыжка. Едва только рыбница ткнулась скулой о бок “Рюмок”, Золотинка бросила руль, стремглав пролетела длинную лодку от кормы к носу и как раз успела перепрыгнуть расходящуюся уже полосу воды. Ударившись коленом и не заметив этого, она вскочила на узкие вбитые в борт ступени. С шумом рухнувшая в воду веревка, весь моток, потянул ее вниз, но оставалось немного: подняться на несколько ступеней, перевалиться головой вниз через брус и быстро намотать конец на ближайшую утку. Что Золотинка и проделала с бессознательной ловкостью и проворством.

Тучка не объявился.

Все еще не теряя намерения обидеться, обидой заслоняясь от мучительно сжимавшего сердце предчувствия, Золотинка позвала.

Все оставалось так или почти так, как два-три часа назад. Не было только Тучки.

Золотинка обошла кормовую надстройку и носовую, все закутки и чуланчики, спустилась в трюм и снова поднялась.

– Тучка! – воззвала она прерывающимся голосом. – Тучка, ты где?

И наконец сдерживаемые с самого утра слезы хлынули – все сразу. Золотинка опустилась на что пришлось, на сундук, и разрыдалась.


Расставшись с Поплевой и потеряв Тучку, Золотинка оказалась в безвыходном одиночестве, тем более полном и безнадежном, что она не смела искать помощи и сторонилась людей. День за днем проводила она в мучительном бездействии – Тучка не давал о себе знать, ничего не слышно было и о Поплеве. От полного отчаяния спасал ее только насос: приходилось по нескольку часов кряду откачивать из рассевшегося трюма воду – Золотинка доводила себя до изнеможения, ладони от однообразного изо дня в день труда затвердели мозолями. Но тоскливое ощущение беды возвращалось, стоило только оставить рукоять насоса.

Как же могло статься, что Поплева, впервые разлученный с близкими, не ощущал в своем далеке беспокойства? Что же он не спешит назад? Сколько ни всматривалась Золотинка в пустыню вод – паруса не было. И однажды, отчаявшись дождаться Поплеву, Золотинка осознала, что и Тучка погиб.

В конце первого осеннего месяца рюина или в самом начале листопада поздним холодным утром Золотинка оставила “Три рюмки” и полтора часа спустя посадила рыбницу на отлогую отмель городской гавани – так грубо, что и сама едва удержалась на ногах, когда большая лодка тяжело содрогнулась и всхрапнула по гальке. Оставалось только убрать паруса, завести причальный конец на вбитые выше по откосу сваи да запереть замок кормового чердака – все. Сняться в море можно было бы теперь только при новом приливе часов через десять, да и то если падет хороший ветер от севера, побережник, как рыбаки называли норд-вест. Но это мало уже занимало Золотинку; повесив ключ на шею, с той лихорадочной отвагой в душе, с какой бросила она тяжелую лодку на отмель, с отвагой отчаяния пустилась она в город.

Особняк Михи Луня, краснокирпичное здание с выложенными белым камнем углами, которое волшебник занимал во дни процветания и которое потом послужило тому же Михе ловушкой, – особняк стоял пуст. На стук отозвался сторож и вполне вразумительно отвечал, что господин Ананья покинул город уж две недели назад. И что ежели господин Ананья не увез с собой своих узников – кто ему запретит? – то, выходит, нужно искать узников в городской тюрьме. Из узкого оконца в покрытой огромными гвоздями двери разило водочным перегаром и луком. Одинокий глаз с той стороны поматывался и помаргивал, обнаруживая шаткость, которую сторож возмещал особенно твердым и старательным выговариванием слов.

В сыром переулке перед запертыми воротами тюрьмы, что были пробиты между сложенными из почерневшего песчаника башенками, томилась немногочисленная толпа. Золотинка тоже осталась ждать, но держалась в стороне, уклоняясь от разговоров. Когда ворота приотворились, сделалось общее беспокойное движение и явился тюремный смотритель.

Плешивый человек с подпущенным на пояс брюшком. Прикинув людей по головам, он пропустил родственников и друзей, которые принесли заточенным страдальцам кое-какое пропитание и перемену одежды, остальных посетителей остановил. Смотритель, несмотря на грубоватые повадки и отрывистую речь, дело, как видно, знал: он не держал толпу и малой доли часа. Кому ответил, кого впустил, кого отправил назад. Старушке сказал: умер – она заплакала. Так легко, беззвучно, жалкими мутными слезами, как если бы всегда была готова плакать и это ей ничего не стоило. Во всяком случае, смотритель ничуть не удивился, что старушка заплакала, и, сразу ее оставив, повернулся к Золотинке – стоило ей замешкать, он требовательно встряхнул тяжелой связкой ключей.

Девушка объяснила, кого ищет. И опять он ничуть не удивился, что эта молоденькая девица, потеряв ненадолго отлучившегося отца, рассчитывает отыскать его в тюрьме.

– Вчера... нет, постой, позавчера передан в суд в числе пятидесяти наиболее отъявленных курников. Осужден. От наказания плетями освобожден, потому как великокняжеский флот выходит в море.

– От наказания освобожден? – пролепетала Золотинка, ничего не успевая сообразить.

Смотритель нетерпеливо встряхнул ключами.

– Его зовут Тучка, – напомнила Золотинка, – он...

– Три локтя полторы пяди росту, черняв, скуласт, борода малая, волосы стрижены скобкой, нос толстоват, левая бровь на излом и гуще, лицо гладкое, темное.

– Тучка, – зачаровано подтвердила Золотинка. – Освобожден?

– Пять лет на ладьях великокняжеского флота. “Зяблик” или “Фазан”.

– Что “Фазан”? – ахнула Золотинка.

– Ладья. Лучшая ладья флота. – Смотритель глянул на солнце. – Стало быть, часа четыре как в море.

Ринувшись в сторону гавани, Золотинка едва не сбила с ног старуху, пораженную горем до остолбенения, и бежала, не останавливаясь. Только платок с лица сорвала и подобрала подол. И она, задыхаясь разинутым ртом, успела еще бросить взгляд на “Фазана” и на ”Зяблика” – две пары косо вставших крыльев на выходе из бухты. Под большими красивыми парусами ладьи великокняжеского флота делали десять-двенадцать узлов.

В порту Золотинка узнала, что флот будет действовать против зимних пиратских стоянок на Тифонских островах и, если не вернется к новому году, в студене, то тогда уже после зимних бурь, в месяце брезоворе или травене, к началу лета. “Фазан” и “Зяблик” ушли вдогонку к отправленным еще неделю назад судам.

...Барабан и бич надсмотрщиков. Гнилая капуста. Дурной сон на обледеневшей ходящей ходуном палубе. Узкое, тщедушное суденышко в открытом море... А что, как перевернется? Под такими-то парусами “Фазан”, самая легкая на ходу ладья флота, перевернется на повороте стоит только передержать руль. И Тучка, прикованный к этому плавучему гробу цепью... Жутко захолонуло сердце, когда со всей живостью воображения Золотинка представила обреченность спутанного цепью невольника. Несколько лет назад такая вот ладья опрокинулась при входе в гавань. Там тоже были скованные попарно каторжники... И Тучка... рванется, барахтаясь в ледяной тьме, – и в душе – какой ужас...

Беспомощно комкая платок, сидела Золотинка на низко запавшем борту рыбницы, которая повалилась боком на осушенный отливом песок. Раз и другой девушка порывалась встать, словно бы вспомнив дело... И медленно потом садилась.

Здесь и нашла ее вдова Притыка: мокрые башмаки, толстые приспущенные чулки, чешуя на переднике, голые по локоть красные руки, вызывающе поставленные на бедра, – Золотинка подняла голову и узнала Притыку.

– Это что же, выходит, дочка, за сироту осталась? Экое ведь несчастье, – сказала вдова Притыка так просто и жалостливо, как могут говорить только люди, имеющие самое близкое, доверительное знакомство с горем-злосчастьем.

Глаза Золотинки послушно наполнились слезами. Это кроткое признание тронуло в остроглазой и остроносой вдове лучшие стороны ее несколько охрипшей души. Вопреки крикливому своему обыкновению Притыка взялась за расспросы и участливо, и умело. Золотинка, кажется, едва вздохнула, как выложила все, что только могла рассказать, не выдавая чужих тайн.

– Ну, так пойдешь ко мне жить, – решила Притыка. – Вот что, дочка, не бери-ка ты ничего этого до головы – видали мы всякое. А места хватит. Места, я говорю, хватит.

Пока Золотинка, затуманенная слезами, пыталась уразуметь, о каком месте идет речь – представлялось ей нечто без надобности обширное и слегка пахнущее чесноком... мягкое и высокое, как прикрытая косынкой грудь вдовы, – пока Золотинка, криво улыбаясь, витала в туманах, Притыка успела ускакать мысленной рысью далеко за пределы того, что доступно глазу.

– А ведь что, рыбницу-то мы ведь продадим, – заметила она, окидывая трезвым взглядом большую и добротную, хорошо известную рыбакам лодку братьев. – Сколько за нее дадут?

– Тридцать червонцев, – сказала Золотинка.

– Много. Но меньше двадцати не уступим. Посиди тут.

Золотинка не знала, куда ей уходить, – тем легче ей было повиноваться. Четверть часа спустя Притыка вернулась со старым рыбаком Карпатой, за которым числилось сыновей шесть душ живых и две утопших. Что Тучка на ладьях, Карпата уже знал и прежде, чем приступить к делу, выразил сочувствие. Он спросил еще про Поплеву: верно ли, что тот ушел в Толпень до весны. Золотинка подтвердила.

– А что когда вернется и не признает продажу?

Золотинка и на это что-то ответила.

– Ну, так я больше двадцати четырех червонцев не дам, – сказал Карпата, постукивая по толстой дубовой доске, что шла по верхней закраине борта.

– Хорошо, – молвила Золотинка, не совсем понимая нужно ли продавать рыбницу.

– В три срока, – сказал Карпата, перебираясь внутрь лодки.

Потом они ушли, вдова снова вернулась и показала золотые: это твои деньги, объяснила она, они будут у меня, но ты можешь их забрать, если захочешь. Мы купим на них лавку в рыбном ряду. Тогда одной придется сидеть безвылазно в лавке, а другая будет на берегу.

Золотинка хотела возразить. Но сыновья Карпаты уже поднимались по осыпающемуся песку и Золотинка из какого-то не совсем понятного целомудрия поспешила отвернуться, чтобы не видеть, как чужие руки будут ощупывать лодку.

Наверное, Золотинка плохо соображала, куда идти. Вернее, ей было все равно, куда идти, и потому Притыка взяла ее за руку и отвела наверх, под городскую стену. Где стоял впряженный в маленькую двуколку ослик. Потом она всучила девушке выглаженную долгим употреблением палку и сказала:

– Если захочет бежать – бей вдоль спины. А упрется стоять – тоже бей.

Больше она ничего не объяснила и ушла к рыбакам. А Золотинка осталась обок с тощим, слезливым осликом. На всякий случай она придерживала его за холку. Вряд ли она понимала свое положение лучше, чем серый с развесистыми ушами, который покосился на палку, нечто такое сообразил и почел за благо стоять. Тогда как Золотинка стояла так же смирно и терпеливо без всякого на то осмысленного основания. Вследствие чего пытливый ослик не раз и не два оглядывался на девушку с недоумением.

Недоумение ослика разрешилось, когда два дюжих крючника, отдуваясь, подняли тяжеленную корзину с рыбой и швырнули ее с размаху на тележку. Самолюбивый ослик тотчас решил, что с него довольно, и тронулся в известный ему путь. Золотинка послушно последовала за ослом, полагаясь на его природный здравый смысл больше, чем на свое слабое разумение. И так они без пререканий, не прекословя друг другу, вкатились в узкий, почти без окон проулок, который начинался с распахнутых ворот. Тут ослик, имевший на то какие-то свои, тайные соображения, припустился рысцой, отчаянно грохоча колесами тележки по каменистым выбоинам. Золотинка тоже побежала, удивляясь про себя и радуясь – она была девушка доброжелательная – прыткому усердию ослика. Подумав, она бросила оскорбительную для трудолюбивого ослика палку. А тот, не ослабляя рыси, одобрительно мотнул головой.

– Стой! – крикнула тогда Золотинка, потому что огромная рыбина, извиваясь, скользнула через край корзины и плюхнулась наземь.

Пришлось вернуться, чтобы подобрать рыбу, – тележка исчезла, затихающее громыхание колес металось блудливым эхом в ущельях улиц. Простой расчет, однако, убедил Золотинку, что обижаться нечего: ослик везет корзину, а на ее, Золотинкину, долю выпала одна рыбина – тунец. Она направилась к рынку.

И тут, за поворотом Бочарной улицы увидела толпу. Тогда как ослик, благополучно миновав и это затруднение тоже, продолжал, по всей видимости, свой самостоятельный путь. Иначе трудно было бы объяснить его исчезновение.


Впереди на крошечной площади после несколько зычных слов смолк голос глашатая. Коротко ударил барабан, зеваки стали расходиться. Глашатай, щекастый малый в маленькой круглой шапочке, кожаной куртке с широким оплечьем и высоких сапогах, свернул бумажный свиток, барабанные палочки сунул за пояс и двинулся дальше, не обращая внимания на взволнованную ребятню, которая сопровождала его, как стайка пугливых рыбок.

За малышами, прижимая в животу бьющего хвостом тунца последовала и Золотинка.

Действительно, глашатай шагал недолго и на первом же перекрестке снова достал палочки. Грянула рассыпчатая, обвальная дробь.

Малый знал себе цену, одна слушательница, даже такая преданная, как Золотинка, его не устраивала. Он ждал, когда соберется толпа, многолюдность которой будет удовлетворять его честолюбивым запросам. Тогда, несколько потомив собравшихся, глашатай поднял свиток и заговорил неестественным, раскачивающимся голосом, каким читают стихи – с падениями и подвываниями в самых неожиданных местах. Этот торжественный голос назначался у глашатая для наиболее важных, исходивших из столицы сообщений.

“Всесветлейший, вседержавнейший великий государь и великий князь Любомир Третий, Словании, Тишпака, Межени и иных земель обладатель, милостиво извещает своих верноподданных. А о чем, следуют статьи.

Первое. В прошлом месяце зареве по попущению божию случилось у нас, великого государя, большое государево несчастье: супруга наша окаянная Милица, обнажив свое гнилое существо, обернулась злокозненной богомерзкой бабой и тем немалое смятение и скорбь в наше государево сердце внесла. И мы, великий государь, при сем внезапном превращении едва живы остались, за что и поныне благого бога вседержителя благодарим”.

Золотинка напряженно слушала. Тяжелый тунец ускользал из утомленных рук. Торжественные завывания глашатая, переходившие иногда в зловещий рев, какой-то свист и шипение, ужасно мешали уяснить существо дела. Глашатай тянул скорррбь! подчеркивая невыносимым ррр! режущее государево сердце чувство. Столь же ужасно звучало в его устах и такое тяжелое слово, как богоме-э-э-эррзкаай! бабой!

“Второе, – завывал глашатай. – Понеже сказанный оборотень Милица явила свое черное естество, мы, великий государь, данной нам от бога властью бывшую нашу супругу и государыню от всех наших милостей отрешаем и проклинаем.

Третье. Понеже боярин наш владетель Рукосил, конюший и кравчий с путем судья Казенной палаты, в том нашем избавлении великие услуги нам оказал, мы сказанного Рукосила благодарим и хвалим.

Четвертое. Наследник наш, благоверный княжич Юлий, при том преждепомянутом Милицыном злоковарстве испугался и, быв злыми чарами зачарован, вышел из ума вон, скорбен стал душою и телом и, дара божия лишившись, слованскую речь позабыл и ныне нас, великого государя, по-словански не понимает. И мы, великий государь, ту княжичеву болезнь себе, великому государю, за великое несчастье вменяем.

Пятое. И мы, великий государь, призвав лекарей, и знахарей, и волшебников, то княжичево безъязычие всеми мерами лечили и ни в чем же не преуспели.

Шестое. Наследник наш, благоверный княжич Юлий, и по сей день скорбен и человеческой речи не разумеет.

Седьмое. И мы, великий государь и великий князь Любомир Третий, этим нашим указом объявляем и до сведения тех, кому то знать надлежит, доводим, что всякого звания и чинов люди, которые нашей государевой беде облегчение и помощь учинить могут, обязаны под страхом жестокого наказания явиться ко двору.

Восьмое. И будет кто, лекарь, знахарь или волшебник, благоверного княжича Юлия от безъязычия вполне излечит, и тот щедрую нашу государеву награду получит, смотря по человеку, кого чем пристойно наградить будет.

Девятое. И будет кто чернокнижник и перед нами, великим государем, в противозаконном ведовстве и волхвовании виноват, и та его прежняя вина не в вину станет, если княжича вылечит. И мы тому злому ведуну наше милостивое прощение даруем.

Подлинный указ подписан собственной нашей рукой в столичном городе Толпене месяца рюина в четырнадцатый день 768 года от воплощения господа нашего вседержителя Рода”.

Когда глашатай кончил и свернул указ, чтобы идти дальше, Золотинка не отстала от него ни на шаг и на новом месте с неослабевающим вниманием прослушала все заново. На третий раз глашатай завернул в кабак, и Золотинка не преследовала его больше.

Довольно! Щеки Золотинки горели, взор блуждал, на губах замирали невнятные слова – она едва помнила, где находится. И куда девалась рыбина, кому она ее, проходя, сунула, на каком пороге оставила, тоже не помнила.

...И если кто излечит Юлия прежде Золотинки, что ж... нужно совсем лишиться сердца, чтобы не найти в себе силы порадоваться за княжича. Да только вряд ли это легкое дело, если столичные светила волхвования и врачебной науки пробовали и отступились. И вряд ли быстрое дело, с наскоку не возьмешь. Начинать надо с азов, с врачебной науки – как ты отличишь естественные причины болезни от волшебной порчи? И прежде, чем браться за Асакон... Асакон? Нет, он уже никогда не вернется.

Золотинку лихорадило: соображения, догадки, видения теснили друг друга, она отдалась потоку, доверившись воображению и позволив себе мечтать, перескакивая с пятого на десятое, возвращаясь на прежнее и вдруг озарением постигая то, на чем только что споткнулась. Это нужно было пережить – и разумное, и неразумное. Все-таки это был праздник, праздник вдохновения. Придут и будни, да что же заранее надевать узду. Праздники-то и нужны для будней.

А главное сделано – Золотинка выбрала, жизнь ее обрела осмысленность.

И потом... Золотинка всегда хотела стать волшебницей, но как будто боялась в этом себе признаться. В сущности... в сущности, Золотинка хотела стать волшебницей, как большинство людей хотят. Да только большинство топит свои желания во все более бесплодных, бледнеющих с течением лет мечтаниях, место которых замещают горечь и озлобленность. А Золотинка, напротив, сопротивлялась мечтам сколько могла, целомудренно отворачивалась, не доверяла им... И вот – достаточно было толчка, чтобы запреты рухнули и она поняла: да!

И она, конечно же, не могла отказаться от надежды на успех, мечтательный успех тешил воображение. Но успех не заслонял от нее путь. Может статься, Золотинка ступила бы на него и без всякого внешнего повода, но толчок был дан и, наверное, был необходим: много ли можно совершить, не зная, не понимая себя, – во сне? Надобно ж когда-то и пробудиться!

...И не поступаться совестью, – думала Золотинка два часа спустя. Она сидела на скале, устремив невидящий взор в пространства поседелого моря. Рассерженный рокот прибоя вторил ощущениям девушки. Холодный северо-восточный ветер, полуночник, круто падавший с гор, заставлял подрагивать, но Золотинка не замечала этого, путая дрожь озябшего тела с жарким ознобом души.

И что бы ни было, никогда не сворачивать на злое, горячечно думала она. Лучше поражение на полпути, лучше споткнуться в начале и потерять надежду, чем искать обходные пути во зле. Сколько великих людей погибло именно потому, что они не допускали мысли о поражении. Теряя успех, хватались за любые средства, цеплялись до последнего, до полной утраты гордости и самоуважения... и что? Ничего. Делать, что можно, и спокойно иметь в виду возможность поражения. Вот! Так надо идти! И я сделаю все, чтобы людей никогда не сажали на цепь. Ни на ладьях, ни на больших круглых кораблях, ни в рудниках – нигде. Чтобы люди узнали волшебство, как свой естественный дар, не заискивали перед ним, не лебезили, но и не отвергали, как нечто чуждое. Вот!

Раскинув руки, Золотинка повалилась в высокую жесткую траву и устремила взор в быстро несущееся над ней небо. Она изнемогала под наплывом могущественных ощущений. Мысли – лихорадочный многочасовой озноб, уже теряли отчетливость и связность, но чувство оставалось и Золотинка старалась проникнуться им, запомнить чувство, впитать в себя, чтобы потом на долгом неверном пути, в череде утомительных будней сверять по этому праздничному чувству и поступки свои, и намерения.

Начинать... начинать сразу. Не откладывать, не тянуть. Но и не торопиться. Нетерпение – признак слабости. Не будет больших успехов без маленьких ежедневных достижений. Пренебрежение к малому вредит большим замыслам.

Золотинка слышала, есть круговая порука черных волшебников. Никого не пускают они в свой заколдованный круг, но кто ворвался, навсегда уж повязан. И они уничтожают соперников.

Никто не знает, как действует всемогущее кольцо зла, как далеко простирается его власть, само существование кольца не кажется убедительным. Но вот же: таланты возникают внезапно, из ничего, там, где нечего было и заподозрить, возвещают себя ослепительным тревожным сиянием... новое имя у всех на устах... и исчез.

И ведь как губят – на взлете. Поплева говорил, он многое вообще знает: взлететь они дают всякому, кто способен. Может статься, они и сами подталкивают взлететь, чтобы всякий, кто чувствует в себе способность к полетам, не укрылся. Подняться они дают... Вжик! – коротко сверкнет стрела или коршун свалится. Откуда? Из пустоты. Миг и человек исчез… И обломанных крыльев его не найти. Нету.

Кто это сделал?

Молчание.

Удивительно только, как много людей раз за разом повторяют манящий и роковой путь, в конце которого взлет и падение.


Конец первой книги


Рождение волшебницы


книга первая. Клад

книга вторая. Солнцеворот

книга третья. Потоп

книга четвертая. Побег

книга пятая. Погоня

книга шестая. Любовь

kak-perespat-s-kinozvezdoj-stranica-3.html
kak-perespat-s-kinozvezdoj-stranica-8.html
kak-pisat-lid-odin-put-iz-mnozhestva-spravochnik-dlya-zhurnalistov-stran-centralnoj-i-vostochnoj-evropi.html
kak-pishem-tak-i-zhivyom-doklad-o-deyatelnosti-upolnomochennogo-po-pravam-cheloveka-sverdlovskoj-oblasti-v-2007-godu.html
kak-platonovskaya-epistemologicheskaya-osnova-vseh-otraslej-chelovecheskogo-znaniya.html
kak-poborot-nikotinomaniyu-popov-v-a-k68-profilaktika-narkoticheskoj-zavisimosti-u-detej-i-molodezhi-ucheb-posobie.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/optimizaciya-kompleksnogo-lecheniya-gestoza-s-uchetom-primeneniya-kombinacii-antagonistov-kalciya-i-beta-adrenoblokatorov.html
  • bukva.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-po-russkomu-yaziku-6-stranica-5.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/programma-kursa-po-viboru-dlya-uchashihsya-9-h-klassov-specialist-kadrovoj-sluzhbi.html
  • tests.bystrickaya.ru/literatura-po-kursu-22-osnovnaya-literatura-22.html
  • klass.bystrickaya.ru/baza-dannih-strojotryad-programma-dolzhna-soderzhat-zastavku-i-menyu-obrabotka-fajla-dolzhna-vklyuchat-sleduyushie.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/peretorzhka-regulirovanie-ceni-1951-23-05-2012.html
  • books.bystrickaya.ru/drugoe-tv-tv-13-pervij-kanal-novosti-17-10-2005-kriskevich-vyacheslav-12-00-13.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-19-fanfika-na-yazike-originala.html
  • notebook.bystrickaya.ru/i-klyukin-udivitelnij-mir-zvuka-stranica-4.html
  • universitet.bystrickaya.ru/tablica-59-kak-vidno-iz-shemi-chislo-dvoichnih-razryadov-ispolzuemih-v-processe-preobrazovaniya-opredelyaet-chislo.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/v-tropa-2003-filosofiya-processa-ili-pedagogika-tropi.html
  • studies.bystrickaya.ru/karmannie-pk-vvedenie-v-temu-chast-4.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/operacionnaya-sistema-windows-7.html
  • desk.bystrickaya.ru/polozhenie-ob-oblastnom-detsko-yunosheskom-festivale-pashalnaya-vesna-na-sahaline-obshie-polozheniya.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/vazhnie-otlichiya-ot-resheniya-na-platforme-1spredpriyatie-77-o-vipuske-produkta-1s-buhgalteriya-gosudarstvennogo-uchrezhdeniya-8.html
  • uchit.bystrickaya.ru/tema-ii-mi-stroim-gorod-rekomenduemoe-pochasovoe-planirovanie-7-tema-i-mi-stroim-dom-8-urok-stroitelnij-biznes.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/dlya-borbi-s-vreditelyami-sh-kultu-otkritogo-informacionno-konsultacionnij-centr.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/v32-variativnaya-chast-vuza-uchebnij-plan-podgotovki-bakalavrov-po-napravleniyu-080100-62-ekonomika-kvalifikaciya.html
  • shpora.bystrickaya.ru/zayavka-na-uchastie-v-meropriyatii-1-4.html
  • education.bystrickaya.ru/13-vakuumnie-viklyuchateli-prikaz-minenergo-rf-ot-13-yanvarya-2003-g-6-ob-utverzhdenii-pravil-tehnicheskoj-ekspluatacii.html
  • essay.bystrickaya.ru/doklad-na-seminare-vistavki-yuvelir-teh-2010-moskva-vvc-vdnh.html
  • literatura.bystrickaya.ru/reshenie-nauchnih-problem-v-sovremennoj-etnologii-trebuet-obrasheniya-k-obshirnomu-krugu-istochnikov-v-kotorom-zametnoe-mesto-zanimayut-muzejnie-etnograficheskie-kollekcii.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/poyasnitelnaya-zapiska-vospitanie-ekologicheskoj-kulturi-aktualnejshaya-zadacha-slozhivshejsya-socialno-kulturnoj-situacii-nachala-xxi-veka.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-administracii-izmalkovskogo-rajona-vladimir-korshikov-investiciyami-agrarnuyu-politiku-ne-isportish-lipeckaya-gazeta-14-maya-2011.html
  • universitet.bystrickaya.ru/tehnicheskoe-zadanie-razdel-obshie-trebovaniya-predmet-konkursa-nachalnaya-maksimalnaya-cena-kontrakta-stranica-10.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/otvetstvennost-cheloveka-za-svoyu-i-chuzhuyu-zhizn.html
  • books.bystrickaya.ru/diplom-mgtu.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/sabati-tairibi-er-tarin-men-tarlan-atti-erlg-sabati-masati.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-6priemi-samomassazha-v-ustranenii-zaikaniya-korrekciya-zaikaniya-v-igrah-i-treningah.html
  • college.bystrickaya.ru/200-6-g-za-chto-ya-lyublyu-svoih-roditelej.html
  • znanie.bystrickaya.ru/8-chasov.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/v-zone-tumana-aleksej-gravickij-stranica-5.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/1-nakazanie-ot-otca-k-sinu-blagoslovlyayu-az-greshnii-imyarek-i-pouchayu-i-nakazuyu-i-vrazumlyayu-sina-svoego-imyarek-i-ego-zhenu-i-ih-chad-i-domochadcov-biti-vo-vsyakom.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-kontrolnie-zadaniya-i-metodicheskie-ukazaniya-k-ih-vipolneniyu-stranica-3.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-kursa-metodika-obucheniya-matematike-v-nachalnih-klassah.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.